Предыдущая   На главную   Содержание   Следующая
 
РОДИТЕЛЬНЫЙ ПАДЕЖ
 
 
  
 

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


ЧИСТИЛИЩЕ

В любой больнице первым противным мероприятием является заполнение персонального листка. Стараниями медперсонала он может перерасти либо в лаконичную историю болезни, либо в многотомник, которому не суждено быть изданным. Роддом не исключение. Поглядывая опытным глазом на усугубляющееся состояние роженицы, дежурная медсестра будет задавать десятка полтора-два вопросов обо всём, что составители этой анкеты сочли важным для данного события. Очень актуальным, например, является вопрос, каким по счету ребенком в семье была сама роженица.
Перенести анкетирование на потом удаётся лишь тем, кому уже невмоготу, и кто, собрав руками внизу вместе передний и задний подолы юбки (как бы не упустить на пол драгоценное!), покрикивая всякое, лихорадочно ищет глазами, куда бы лечь. Этих допрашивать бесполезно. Их допросят потом, или разберутся с родственниками. Тех, которые родили в дороге, в лифте или случайно, не дождавшись 'Скорой', дома, всё же 'описывают' по ходу следующих мероприятий.
Да! С собой нужно иметь паспорт и направление из женской консультации. Это святое! И все женщины это знают и носят это с собой, куда бы ни шли, уже где-то за месяц до предполагаемого счастливого дня.
Но бывают несознательные личности, которые умудряются в тот самый день выйти с другой сумочкой. Вот студентка Ириша, например. Этот белокурый, кудрявый, когда-то стройный, но теперь пузатенький ангел был запуган персоналом примерно такими фразами: 'Знаем мы вас, молодых! Забыла! Мы таких уже видели! Ни тебе имени, ни прописки, ни направления, а потом - шасть! А стране - подарочек!'
Муж в приёмном покое уверял, что не собирается делать подарочки стране, Ириша плакала, то ли от боли, то ли от обиды, а процесс шёл своим чередом. Записали всё со слов, поставили в карточке большой вопросительный знак карандашом, а Иришу отвели в предродовую палату на втором этаже, но поглядывали строго.
Кстати, чтобы вы случайно не подумали, что в это заведение можно было попасть в том, в чём вам бы хотелось, расскажу о форме одежды. Не без вздоха, содрогания, брезгливости и смеха сквозь слёзы.
Мало кто ложится сюда заранее. А тем, кому 'припекло', по большому счёту, не до нарядов, лишь бы скорее да благополучненько: Но обряд переодевания - это тоже святое! Всё своё нестерильное и порочно-домашнее оставляется родственникам или в 'хранильном шкафчике'.
Взамен выдаются:
- тапки-шлёпанцы, якобы кожаные, якобы прошедшие санобработку, огромные;
- косынка-треугольник х/б на голову;
- рубашка ночная х/б безразмерная (страшная);
-халат, когда-то баевый, цвета когда-то весёлого, без пуговиц, то есть - запахивающийся, но и без пояса.
На наивный вопрос о поясе ответ медперсонала неопытным: 'А шоб не повесилась на ём сдуру в туалете! Знаем мы всякие случаи!' На вопрос - 'А как же?:' ответ: 'А ручками придерживай, милая!'
Может, кто и не заметил, но трусов в этом списке нет. И не потому, что у роженицы есть свои. Свои брать нельзя ни в коем случае! Что уж отвечают на вопрос по этому поводу, не скажу, но явно что-то не менее аргументированное и однозначное. Трусы - это то вожделенное, что втихаря тебе передадут родные на следующий день после родов, замаскировав их под бутерброд, пачку печенья или ещё Бог знает что.
Но это потом. А пока - очередная малоприятная необходимость - очищение большой клизмой и:. (ой, мамочки!) бритьё: Сразу вспоминается анекдот, как Абрам брил Сару, которой стало пора: Он ей говорит: 'Сара, сделай вот так! (и показывает ртом)'. Как бы это объяснить-то словами? Хотя мужчины, бреющиеся каждое утро перед зеркалом, должны бы понять, что нужно сделать, чтобы получше выбрить сначала одну щеку, потом другую, только вряд ли это Саре удалось: Зато нашему младшему медперсоналу с их тупыми многоразовыми лезвиями 'Нева' вполне удавалось. Хотя, было одно ухищрение и с противоположной стороны - не доставить им такого удовольствия, управившись с этим дома до того.


У ВСЕХ ПО-РАЗНОМУ

Следующий этап - предродовая палата. В ней одно окно и четыре кровати, здесь обычно не задерживаются. Напротив через коридор - родзал, который пока страшная тайна: Ириша лежит тихонько, орать стесняется. Постанывает, когда прихватывает невмоготу. Яблоки ест, когда легчает. Книжку читает английскую время от времени. Нянечка бурчит: 'Грамотные больно стали! Рожать пришли, а гляди - книжки ненаши читают. Ты, милая, так неделю не разродишься, потому что не про то думаешь!'
Рядом не на шутку орёт ещё одно чудо природы - молодая, экстравагантного вида даже в стандартном минздравовском халате, ярко-рыжая, с потрясающим маникюром 'первородка', как здесь говорят. К ней то и дело подбегают врачи или акушерки, что-то дают выпить, чем-то колют.
- Чё орёшь-то так? Что тебе, хуже всех, что ли? - постанывая спрашивает Ириша.
- Нет, не хуже, наверное, - подмигивая, отвечает Анжела, - просто меня подружки научили, кто больше орёт, тому и внимания больше. И правы были. Видала?! А ты читай-читай, может поумнеешь!
Ириша обиженно отворачивается к окну и трёт кулаком поясницу, скорей бы: Интересно, всё же, кто будет - мальчик или девочка? Хотелось бы доченьку. Такую малюсенькую, ласковую и смешную - в чепчиках, кружевах и бантиках: Впрочем, мальчики - тоже интересный народ. Но это игрушка для папы - пойдут машинки, футбол, рыбалка: Единственное, что ей сказали точно - не двойня. (УЗИ было тогда невиданной редкостью. Для особо приближённых.) Со сроком наврали, конечно. Сказали, что в новогоднюю ночь как раз. А вот вам - ещё 24-е декабря только. Будто ей, студентке, нужен был этот их больничный?! Всё бегала, сессию досрочно сдавала. А может, оно и к лучшему - есть надежда дома Новый год встретить. Подошла нянечка, принесла передачку - мандарины, бульончик и записочку. И сказала, что документы её уже подвезли, пусть не волнуется. Она уже и забыла об этой обиде, зато на этаже, как получили документы, то так успокоились, что и вовсе подходить перестали. Съела мандаринку, потом вторую. Поспать бы: Но какой тут сон - схватки всё чаще, а врач, осмотрев, говорит, рано ещё. Из палаты в открытую дверь видны большие круглые железные часы на стене в коридоре. Как-то слишком медленно движется на них минутная стрелка.
Анжелу после стимуляции прижало так, что взвыв не своим гласом (такого уже не подделаешь), она ухватила между ног подол рубашки и рванула на коридор. Там к ней кинулись акушерка и врач и увели в родзал. Вскоре, после суеты и душераздирающих животных криков, перемежающихся с вполне профессиональным человеческим матом, раздался писк новорожденного. Старушка-нянечка (местное радио) сообщила, что родился мальчик.

В палате появилась новенькая. Невысокая толстушка (там поначалу все толстушки) восточного типа. Познакомились. Армянка. Зовут Армида. Эта не лежала. Всё ходила из угла в угол. Говорила - ей так легче терпеть, да и ребеночек скорее опускается. Только во время схваток замирала возле металлической спинки кровати, нагибалась к ней лбом, вцеплялась руками и стонала-бормотала по-своему. Подходили к ней тоже довольно часто. Обращались внимательно, заботливо. Не прошло и двух часов, как Армида родила девочку.
В предродовую никто не возвращался. Отмучавшихся, но счастливых мамаш через некоторое время увозили на каталке в послеродовую - большую-большую и многолюдную палату в конце коридора. А деток по какому-то оригинальному решению сразу же, едва показав родительницам, измерив и описав, уносили неизвестно куда и зачем. Ириша тоже стала ходить - лежать-то уже надоело, может, и правда, процесс быстрее пойдёт?
Вечерело. Она ходила по длинному широкому коридору, останавливаясь во время схваток, сцепляя зубы и держась за живот. Когда отпускало, брела дальше, придерживая дурацкий халат руками. С любопытством первоклашки разглядывала всё вокруг - таких же, как сама, беременных и уже родивших, которые еле бредут в сторону туалета, придерживая живот одной рукой, а халат - другой.
В торце коридора - большое окно. Там давно неподвижно стоит женщина, уткнувшись в стекло лбом и глядя на улицу. Ириша подошла к ней. На улице - никого, только снег да тёмный вечер. Постояла рядом. Взглянула на женщину. По лицу её текли слёзы.
- Что, очень больно? - спросила сочувственно Ириша, - Давно уже здесь?
- Два дня.
- И что - до сих пор никак?! - удивилась Ириша, прикидывая, что её мучения тоже могут затянуться, зря она не послушала Анжелу.
- Да нет, всё уже позади.
- Ой, так что же Вы плачете? - спросила на 'вы', потому что женщина показалась ей намного старше.
- Умер мой ребёночек. Задушили пуповиной, пока вытянули, - прошептала женщина, и опять по лицу потекли слёзы, - А теперь вот молоко прибывает: И зачем оно мне? Вряд ли будет у меня ещё шанс, года не те, - всхлипнула женщина и ушла в маленькую палату, крайнюю по коридору.
Ирише ком подкатился к горлу от этих слов, и она похолодела от ужаса перед предстоящим. Смерть, как близкая реальность, как возможная спутница рождения, конец, как неизбежность начала: Две крайние точки отрезка неизвестной пока длины. Как страшно! Как холодно: Как одиноко: Так хочется домой, к родным и любящим людям!
Повторились схватки, она вцепилась в подоконник пальцами и сжала зубы. Присела и заплакала от бессилия, боли и усталости. Так жалко себя: Через несколько минут отпустило. Придерживая живот, Ириша побрела к предродовой с непреодолимым желанием лечь и заснуть, если уж домой никак нельзя. Заглянула в приоткрытую дверь родзала - 'Господи, что же они так кричат?!' Оттуда навстречу ей выбежала санитарка с эмалированным судочком в форме почки в руках. В нём было что-то ужасное - тёмно-кровавого цвета, мокрое и блестящее:
'Боже! Печень!'- ужаснулась Ириша. Ей стало сов сем страшно.
Страшно ей было давно, как и всем, наверное, в первый раз, но сейчас она по-животному испугалась. За этой широкой двойной дверью с выкрашенными белой краской стёклами творилось что-то необъяснимое.
Как могла быстро, дошла она до своей кровати и легла-притихла в плену своих мыслей, только шептала:
- Ребеночек мой! Деточка! Хоть бы уж скорее, и жива-здорова:
Но тут же отвлеклась от жутких мыслей - в палате опять пополнение. Новенькая была постарше неё, лет двадцати семи. Врачи говорили о крупном плоде, предлагали кесарево сечение. Та отказалась.
- Не могу я лежать долго после операции, мне помогать некому, муж сутками на работе, а ещё дочка есть, четыре годика, расстроилась, что я завтра не смогу в садик на утренник новогодний прийти: Мне надо рожать естественным путем. Эх, дура, и что ж я сдобу-то так трескала?! Но уж очень хотелось! - развела руками новенькая.
Ольга, так её звали, тоже долго не залежалась. Вторые роды, говорят, всегда скорее (в этот момент Ириша клялась всеми святыми, что с неё хватит и первых на всю оставшуюся жизнь). Примерно через час Ольгу увели в родзал. Орала она ужасно. Врачи суетились и нервничали. Ириша застыла в ужасе и всё время вспоминала женщину у окна. Через некоторое время из родзала раздался Ольгин крик низким голосом:
- Всё, не могу больше! Режьте! Согласна на кесарево! Режьте!!!
А дальше, через мат, крик акушерки:
- Ага! Режьте, :, когда уже полбашки торчит! Раньше надо было думать! Терпи теперь!
Порезали, конечно. Только не там, где просила. Потом зашили, как умели. Пацанчик зато здоровенный родился - четыре четыреста - богатырь! Орал долго и солидно, басом, без писка и надрыва. А Ольга плакала и приходила в себя. Старушка нянечка подошла к Ирише с новостями. Увидев её испуг, пожалела, как могла, утешила, ободрила.
Ириша достала из своего пакета мандаринку, почистила и попросила передать Ольге в родзал - подарок за мужество.
Что-то Ириша засиделась. Думала, не покричать ли? Но воды ещё не отошли, вряд ли кто-то ею займётся. Опять скажут - ходи, жди, мучайся:
Только улёгся шум вокруг Ольги - мимо предродовой провезли на каталке и бегом повернули в родзал женщину, только поступившую, но уже очень срочную. Ириша услышала краем уха - третьи роды, стремительные. Всё закончилось довольно быстро по сравнению с богатырской эпопеей. Опять крики, стоны, опять местное заклинание - 'Терпи! Тужься!' И вскоре - писк малыша.
'Девочка!' - почему-то подумала Ириша.
И тут раздался вопль -
- Опять девка?! Засуньте её обратно!!! Я пацанаааа хочуууу!!!
- Господи, - взмолилась шёпотом комсомолка Ириша, - Господи! Девочка, конечно, лучше, но мне бы хоть кого, лишь бы живого-здорового и поскорее!!!

К ней через некоторое время подошла акушерка. Послушала допотопной деревянной трубочкой живот - сердцебиение плода присутствует.
- Что-то ты, дорогуша, всё без толку у нас маешься. Дам-ка я тебе стимуляцию.
Принесла какой-то порошок в маленьких бумажных самодельных пакетиках. Велела принимать, запивая водой, каждые 15 минут. Что делать? Придётся пить. Гадость, конечно, горький до ужаса, но, может, дело хоть пойдёт скорее. Запивала минералкой прямо из стеклянной бутылки, кривилась, поглядывая через дверь на еле ползущую стрелку железных настенных часов, что над входом в родзал.
'Процесс' и правда пошёл. Во время очередных схваток произошло что-то странное - напрягшись от боли, Ириша почувствовала, что из неё вдруг хлынуло много горячей воды, которая разом оказалась под ней на простыне большой теплой лужей. 'Воды отошли! - догадалась она, - значит скоро уже:' Крикнула проходящую мимо нянечку. Та подтвердила её догадку, но сухое бельё давать отказалась - всё равно уже не долго лежать. Взяла полотенце с соседней кровати, подсунула под спину - накрыла лужу. Растерянная и настороженная, Ириша замерла. Схватки тоже как будто замерли - стали затихать.
'Не схватки, а прятки какие-то', - подумала она.
Привели новенькую. Без особых церемоний указали ей на свободные кровати. Чувствовалась знакомая напряженность, как тогда, с отсутствием документов. Чтобы не лежать в неловком молчании, Ириша решила познакомиться. Новенькая была молодая, лет двадцати двух, тоже напуганная происходящим с ней и вокруг. Она еще не привыкла ко всему этому чужому, когда и дурацкий наряд, и вид этой казённой мебели, и отсутствие внимания к тебе занимают слишком много места в голове, пока не переключишься на свой, такой важный процесс, ради которого, собственно, ты здесь.
- Меня Ирой зовут, а тебя? Ты что, тоже без документов умудрилась, что они чёртом смотрят? - сказала Ириша.
- Света я. Нет, с документами. Просто я в разводе. Недавно. Но они почему-то думают, что я ребенка оставлю. Глупый народ: Может, я только ради малыша и жить-то буду. Должен же в жизни быть какой-то смысл, правда? Я так её хочу. И уже очень-очень люблю:
- Ой, а ты уверена, что это девочка? - показала пальцем на живот Светланы Ириша.
- Конечно, девочка! Я знаю. Я точно знаю. Чувствую: Я ей уже даже одёжки первые купила и пеленочки, всё, что надо.
- Вроде, нельзя, говорили, заранее покупать, - ляпнула Ириша, - Мне вот муж всё купит к выписке, как забирать будет, - и запнулась, - Прости. Прости, пожалуйста! А кто же тебя будет забирать?
- Посмотрим, - сказала Светлана и вышла в коридор, придерживая халат.


С МЕСТА ОСНОВНЫХ СОБЫТИЙ

Опять подошла акушерка. Что-то ей не понравилось. Принесла штатив, поставила капельницу. Нельзя, говорит, теперь медлить, раз воды отошли.
Почти ночь: Затишье в родзале. Персонал в конце коридора в ординаторской ужинает, посудой позвякивает. Скоро Новый год. Наверное, отмечают. Может, больше в этом году вместе не соберутся. Капли капают. Часы в коридоре тикают. Медленно всё, как во сне: Полотенце под спиной пропиталось остывшими водами. Холодно. Тянет в пояснице: Учащаются и усиливаются схватки: Пока терпится. 'Интересно, - думает Ириша, - может, это я такая терпеливая? Вот так тихо себе и рожу, потому что орать неловко. Ведь чего орать, если можно просто закусить губу или сжать кулаки, чтобы ногти впились в ладошки? Это только в кино показывают, как радистка Кэт в беспамятстве в немецком роддоме кричала по-русски. Правда, она, вроде, контуженная была:'
И вдруг ход её мыслей прерывает ужасный толчок боли внутри, с резким движением к выходу, нестерпимое желание обхватить колени двумя руками, прижать их к себе и тужиться, чтобы : чтобы: что:
- АААААААААААААААААААААААааааааааааааааааааааааааааааааа!!!!!!!!!!!!!!!
Хватает руками колени, забыв про иголку от капельницы, та протыкает вену и выходит наружу рядом, прошив её, течёт кровь, течёт лекарство, звон брошенной посуды и топот ног по коридору, крик ещё оттуда:
- Дыши глубже! Дыши глубже!!! - подбежали, вынули из руки иглу, сбросили одеяло, заглянули, - Срочно! Головка выходит!
И под руки - в родзал, на ходу меняя мокрую рубашку на чистую, что-то возбужденно говоря, чтобы успокоить (будто такими голосами успокаивают), быстро помогают взобраться на специальный высокий белый стол, холодный, большие круглые лампы разом загораются и бьют в глаза, где-то у ног суетятся пожилая врач и акушерка.
Какой-то момент передышки. Слушают трубочкой живот. И вдруг снова дико-раздирающая боль.
- Тужься! Тужься!!! Держись руками за стол! Тяни на себя! Ты ж с виду спортсменка! Ну, ещё! Ещё! Молодец! Кричи! Кричи! Да не горлом тужься, животом, мать твою!!!
- Нет. Не получилось: Ладно, отдохни минутку:
Нянечка вытирает тампоном пот и слёзы с лица Ириши, гладит по руке:
- Потерпи, милая, потрудись немного ещё, уже чубчик видно!
Ириша только хотела спросить про чубчик, как повторились потуги, и она с гортанным рыком, по-пионерски старательно взялась 'трудиться', выталкивая то, с чем уже за время беременности сроднилась и свыклась, что, казалось, будет с ней всегда.
Вдруг двери родзала распахиваются, и на каталке ввозят ещё одну женщину - 'скорая' привезла её уже в родах. Врач и акушерка на миг отвлекаются к ней.
- Не бросайте меняяааааааааааа!!!! Я умруууууууууу!!!! - в ужасе кричит Ириша. Акушерка кидается обратно. Врач кричит:
- Доктора! Доктора срочно! Анестезиолога!!!

Иришин крик был таким неожиданным для неё самой, таким отчаянным и искренним, сила, разрывающая её в этот миг, была так неотвратима: Акушерка взялась руками за что-то горячее, покидавшее тело Ириши, и, выкручивая его потихоньку, разделила вдруг одно живое существо на два.
Ириша вдруг обмякла, ослабела и притихла. Неужели - всё?! Акушерка подняла перед собой маленькое смешное тельце, шлёпнула его ладошкой по попке, и раздался писк, плач, крик - трудно дать этому звуку определение:
- Смотри! Показала акушерка. Нет, ты не на глаза смотри! Вот сюда гляди - чтобы потом пацана не просила! Видишь - дочка!
- Дочка?! Как здорово! - всхлипнула Ириша, засмеялась и тут же заплакала, - Смешная такая. А почему она плачет?
- Странный вы народ, первородки! - проворчала нянечка, - Всё-то вам надо объяснять. Не плачет она, это она так с миром здоровается! А вот ты чего ревёшь, спрашивается?
- Я? От счастья, наверное, я не знаю, просто само плачется:
У соседнего стола возле новенькой суетилась врач, ей на подмогу призвали дремавшего где-то анестезиолога, очень высокого седого мужчину, которому порой приходилось заниматься не только наркозом, но и помогать при обычных родах, когда случался аврал. Крики новенькой доносились до сознания Ириши как будто из другого измерения, и хотя и были громкими, но уже не проникали в душу, потому что где-то рядом попискивал её махонький родной малышик, вернее, малышечка. И этот звук был теперь куда важнее всех других на свете звуков: Дочка:
Вдруг Ириша почувствовала новые, уже потише, схватки:
- Боже! - вскрикнула она, - это что? Двойня?!!!
- Уймись, какая двойня?! Гляди - живота-то уже нет! Это детское место отходит. Не нужна больше квартирка твоей малявочке! - объяснила нянечка. Акушерка потихоньку выкрутила из Ириши эту 'квартирку', положила её в эмалированный судочек в форме почки и велела нянечке отнести его в холодильник.
'Фух! - подумала Ириша по поводу своих прежних опасений при виде кровавой печени в судочке, - Только интересно - зачем же в холодильник-то?' - но спрашивать ничего не стала. Не было сил:
Малышке обработали пупочек, потом её взвесили, измерили, описали, как положено, на ручку повесили на бинтике кусочек клеёнки с указанием Иришиной фамилии, даты и времени рождения и того, что это ДЕВОЧКА! Мамочке тоже полагалась на руку такая же 'этикеточка'. Потом малышку запеленали и куда-то унесли. Как жаль: Так и не дали ни подержать, ни рассмотреть толком: Сказали, завтра, может, дадут покормить, если с обеими будет всё хорошо. Вернулась нянечка. Принесла почищенную мандаринку. Сказала, что подруга из предродовой передала, Светлана, значит. Опять сработала местная традиция! Большое дело - поддержка в такой момент, пусть даже от совсем чужого человека, если уж своим, близким никак нельзя быть рядом. Потом поставили капельницу. В компенсацию потерянной крови. Почему-то с глюкозой. Только уже в другую руку.
На соседнем столе родился мальчик. Орал по-мужски. А мама орала по-женски: Потом их обеих - Иришу и соседку - 'штопали'. Мало приятного, с учётом экономии обезболивающего, но это всё были уже такие мелочи после пережитого. Принесли и зачем-то положили им на животы круглые грелки со льдом. Но и это мелочи. Погасили лампы. Временное затишье на этаже. Спать. Спать:
Где-то через час-полтора Иришу отвезли на каталке в послеродовую палату, сгрузили на кровать и она блаженно уснула. Впервые за много месяцев - на животе. Последнее, что она успела сказать, засыпая:
- Нянечка, дорогая, позвоните домой, скажите им всё сами:


НОВЫЙ ДЕНЬ

Ночью из коридора порой доносились шум и суета, но всё это долетало до Ириши, как из далёкого космоса. Утром она проснулась в том же положении, в котором уснула - на животе. Разбудила всех энергичным воплем необъятных размеров медсестра:
- Мамочки! Просыпаемся! Крови беру не много, но у всех без исключения!
Тело Ириши ныло от усталости, болело горло от напряжения и рычания в последний, самый ответственный момент, и ещё странным было ощущение пустоты в животе. Чего-то не хватало. Кстати! А где же, интересно, её малышка? Спросила у медсестры. Та ответила, что детей уносят на другой этаж, и они находятся там все вместе в специальной детской палате. Слабенькие - под колпаком в микроклимате, а нормальные - просто лежат в кроватках и в основном спят.
- Странно, - удивилась Ириша, - а что же они там кушают?
- Ну, что кушают? Ясное дело - глюкозу дают тем, кому ещё кормление педиатры не назначили, - ответила медсестра и решительно направилась к следующей мамочке.
Ириша знала, что глюкоза - это что-то вроде сахара, но никогда не думала, что это такой универсальный заменитель всего необходимого для жизни - и крови, и грудного молока. Почему-то вспомнился её дед, у которого было несколько ульев. Он, забирая у пчёл мёд, подкармливал их сахарным сиропом. Обманывал то есть: Но каждый раз приговаривал:
- Не сердитесь, давайте так - мне и сахар и мёд, и вам - и сахар и мёд!
Жаль, не дожил дед до правнучки: Был бы рад:
На соседней кровати лежала Светлана, она счастливо сообщила, что все-таки была права - девочка у неё. Ириша порадовалась за обеих. Девочки - это подарок судьбы!
Палата просыпалась. Здесь было человек десять женщин разного возраста, объединённых одним общим и очень важным для них в жизни событием. Поэтому и разговоры все шли только вокруг этого. Все, пережив подобное, стремились выговориться, поделиться своим, как бы похвастаться, что ли. И разговор кружил вокруг одной темы, затрагивая порой не только свежайшие события, но и случаи с какими-то знакомыми и легенды-байки подобных заведений. Они то ахали, сочувствуя друг другу, то хохотали от души над собой и 'коллегами', припоминая, например, как одна из них вчера кричала 'Засуньте её обратно! Пацана хочу!' Или как другая материла своего 'мента поганого' и обещала оторвать ему всё, что отрывается, как только вернётся домой: Переживая свой подвиг ещё раз, разделив впечатления с себе подобными героинями, подсознательно сравнив свои эмоции и ощущения с чужими, женщины как бы успокаивались, переходя в новый этап своего бытия - материнство.
Начался обход. Вопросы, ответы, советы, то толковые, то странные. Всем интересно - когда же, наконец, к деткам допустят? Отвечают всем одинаково - 'По состоянию вас и ребёнка.' Непонятно, но, в принципе, обнадёживает. К чужим разговорам с врачом Ириша не прислушивалась, но вдруг в дальнем углу большой палаты - повышение тонов, что-то неуместно-агрессивное:
- Я сказала - не буду, давайте напишу расписку, я ухожу отсюда и сегодня же! - донесся хорошо поставленный, властный голос. Все мигом притихли и замерли. Вот оно! То, о чём говорят порой с экрана, чего постоянно опасаются все сотрудники всех роддомов, подозрительно-настороженное отношение которых так ранит обычных, не злоумышленных мамаш. Вот оно:
В общей утренней кутерьме воспоминаний Ириша приметила, что женщина, поступившая рано утром, помалкивает, лежит, смотрит в потолок, что-то пьёт: 'Устала, наверное, совсем недавно ещё родила. Сил набирается,' - подумала она. Но теперь по холодным ноткам в голосе, заморозившем всякое движение в палате, стало ясно - это ОТКАЗ. Врач спросила:
- Вы не хотите перейти в отдельную палату? Я распоряжусь, чтобы ребенка положили с Вами.
- Нам уроды не нужны! - прозвучало в стерильной тишине твёрдо и однозначно, - Я подпишу все бумаги. Отпустите меня домой!
Ириша встретилась глазами со Светланой. Обеим стало жутко:

Вскоре эта женщина всё же перешла в другую палату, но, как поведала нянечка, ребёночка признавать и кормить отказалась. С её уходом неловкое молчание растворилось в тихих рассуждениях на тему. Оказалось, что под утро у неё родился мальчик с врождённым уродством - недоразвитие одной ступни, почти полное её отсутствие. И женщина, вроде, здоровая, и семья с виду нормальная, говорили сестрички. Взбрыкнули где-то хромосомы - и всё. Жутко, конечно, горько. Но чтобы так - 'Нам уроды не нужны!': Говорят, муж приходил, говорил с заведующей в таком же тоне - 'Один ребенок у нас уже есть и поставить жизнь всей семьи на службу инвалиду мы не имеем морального права!' И оба родителя, посовещавшись, однозначно решили писать отказную, а остальным родственникам просили сообщить, что ребенок умер при родах.
Обсудив это событие со всех сторон, осудив большинством голосов эгоистическую позицию 'дуже вумных', палата зажила своей прежней жизнью, получая передачи и записки от осчастливленных отцов, от мам, вдруг ставших бабушками, от дедушек, называющих себя пока что в шутку бабушкиными мужьями, потому что к статусу 'дед' и 'баба' ещё нужно было привыкнуть. Писались записки, раздавались указания по покупке необходимого и тогда ещё дефицитного 'приданого' для новорожденных - кому голубое, кому розовое: Начало прибывать молоко. Бывалые мамаши не дремали, они вместо того, чтобы отсыпаться после трудов праведных, сидели, согнувшись, на кроватях и старательно выдавливали из себя первые, самые ценные капли молока в двухсотграммовые майонезные баночки и: выливали в умывальник в углу палаты.
- А зачем ты это делаешь? - удивлённо спросила Ириша у молодки, которая уже свыклась с третьей 'девкой' и деловито мучила свою грудь.
- Зачем-зачем?! А как попрёт - поймёшь зачем. Чтоб густое молозиво не позабивало протоки, а то роды твои утренником покажутся против мастита, если запустишь:
- Аааа: - ответила с пониманием Ириша, впервые слыша такое умное слово, и взялась за английскую книжку. Но смысла в прочитанном она никак не могла уловить, потому что мысли её вертелись всё время вокруг другого. Во-первых, ей ужасно любопытно было опять увидеть своего малышика, а во-вторых, она всё думала о том бедном ребёночке, который, мало того, что с больной ножкой, так ещё и мигом лишился обоих родителей. И что ему, несчастному, теперь в детдоме светит?
Со стоном поднялась с кровати, тело ныло, как раньше после хороших тренировок, замоталась в дурацкий халат без прежней брезгливости (всё проходит) и собралась выйти в туалет, заодно пройтись по коридору, оглядеть всё новым взглядом. Возле двери увидела что-то лежавшее на полу, вроде тряпочки или клееночки, нанизанной на бинт. Наклонилась, подняла. Это была 'этикеточка', такие в родзале вешали на руку маме и ребенку. Глянула на свою - на месте. Только хотела спросить, чьё, как вдруг поняла и сама - там было написано: ':(фамилия), МАЛЬЧИК, 26 декабря, 5:40, вес 3.500'. Ириша положила эту штуку в карман и задумчиво вышла в коридор.
Проходя мимо предродовой палаты, увидела там одну тихо лежащую на кровати женщину, в родзале тоже было затишье. Врачи утром сменились. Вокруг новые лица. И даже освещение совсем другое. В огромное окно в торце коридора светило зимнее солнце, отражаясь от заснеженных крыш соседних невысоких больничных строений. У окна Ириша увидела силуэт вчерашней женщины. Подошла к ней. Молча стала рядом. Та опять смотрела куда-то за окно и думала про своё.
- Поздравляю с дочкой! - неожиданно сказала она Ирише, - пусть растёт здоровая, береги её!
- Спасибо, - удивлённо взглянув ей в глаза, ответила та, - Я её и видела-то всего пару минут, даже не разглядела, как следует, унесли. А как у Вас с молоком?
- Да вот, прибывает, сцеживаю. Сказали, таблетки какие-то купить, но я думаю - и так пройдёт. Пить перестала. Впрочем, мне всё равно: Уже:
Помолчали:
- Муж очень огорчился: У меня в молодости выкидыш был, потом долго не беременела. Второй раз еле-еле выносила с моим отрицательным резусом. И вот: 30 мне уже, так надеялись:
- Может ещё получится: - сказала Ириша, лишь бы не молчать и как-то утешить.
Она машинально достала из кармана 'этикеточку' и, глядя в окно, мяла её в руке, как в институте, отвечая и волнуясь, обычно теребила карандаш или ручку.
- Что это у тебя? - вдруг спросила женщина.
- Это? - словно очнулась Ириша, - Это: Как Вам сказать?: Это - горе:
- ?
- А Вы не слышали утром, что случилось? - удивилась Ириша, - Отказничок это:
Она подняла глаза на женщину, но та не смотрела на Иришу, её взгляд замер на этом клочке, который, будучи сам по себе ничем, вдруг вобрал в себя какое-то странное смешение событий и судеб и казался сейчас Ирише похожим на название фильма, за которым бывает так трудно угадать его содержание. Она протянула ЭТО женщине. Та, подняв глаза на Иришу, медленно приняла его двумя руками.


В ЖИЗНИ ВСЯКОЕ БЫВАЕТ

- Я с ними поговорила, с обоими. Муж мой им сказал чётко - 'Чтобы вас на нашем пути больше не было! Мы назад не отдадим. Вы поняли?' Так и порешили, - рассказывала Наталья, уже вечером вызвав Иришу на коридор из её палаты, - Хорошо, что я таблеток не пила никаких: Если бы ты знала, как жадно он сосёт молоко!' Она обняла Иришу и обе заплакали:
- Будешь крёстной? - спросила потом Наталья.
- Я не умею, - улыбнулась, шмыгнув носом, Ириша.
- Ну уж, как-нибудь научишься, - обняла её за плечи Наталья. Я тоже не по этим делам. А вот муж рассказал, что его бабуля звонила, как узнала, что у нас сын родился, сказала, что сегодня католическое Рождество. А мы и не знали. Видишь, как получилось! - и они опять заплакали, сидя, обнявшись, на подоконнике. А на улице под фонарями блестел снег.
Кто-то бросил снежком в окно.
- Мой пришёл! - оживилась Наталья, оглянувшись, - Надо ему записку написать, чтобы купил всё, что нужно к выписке. Хлопот у нас теперь будет! Но, думаю, справимся. А ты иди, молоко сцеживай, а то намаешься с грудью, - соскользнула с подоконника и быстро пошла в свою маленькую палату, где лежала по-прежнему без соседок.


НАКОНЕЦ-ТО!

Но заняться грудью Ирише так и не пришлось. Только она вернулась, как зашла медсестра и зачитала список мамочек, которых переводят сейчас на третий этаж, к деткам. Ириша была в списке. Остальные побурчали и остались сидеть-лежать на своих местах. А названные счастливицы засуетились, перекладывая в пакеты свои чашки-ложки, бутылки с водой и соками, баночки с недопитым остывшим бульончиком, яблоки-мандарины, печенье, газеты, записки и всякую прочую дребедень, которой за сутки заполнились видавшие виды тумбочки. У Ириши и Светланы тумбочка была общая и не пустовала - к обеим сегодня уже не раз приходили, кричали в закрытые и законопаченные на зиму окна, махали руками, передавали передачи. Ириша заметила, что соседку проведывали подружки и бывший муж.
Придерживая халаты, неся свои пожитки, странная, но довольная процессия из шести женщин двинулась за медсестрой. Не так уж тяжелы были Иришины пакеты, но от их веса ощущалась боль в животе. Этого ещё не хватало, кроме измученного пресса, до сих пор дерущего горла и распирающей груди, которая, впрочем, радовала своими новыми размерами.
Поднимались пешком по большой 'парадной' лестнице. Здание старое, потолки высоченные, лестница тоже немаленькая. Утомительный переход оказался. Кто-то недовольно забурчал.
- Так, мамочки, кто тут недовольный - марш вниз, и до новой смены! Вот и делай добро людям! - отчеканила медсестра, которая возглавляла этот парад. Недовольных не оказалось. Им показали пустую палату на два окна, побольше предродовой, поменьше послеродовой, и велели располагаться - через полчаса, ровно в 21:00, кормление - строго по графику. Из-за одной двери доносился разноголосый плач малышей.
'Неужели, наконец?!' - подумала Ириша и опять удивилась тому, что она - МАМА: Это было так странно. Это меняло сразу всё в её жизни. Дальше уже никогда не будет, как было. Хорошо ли это? Так дети, спеша вырасти, вдруг пугаются того, ощутив себя однажды на пороге взрослой жизни. И мало кому удалось избежать тайного желания чуть-чуть притормозить этот процесс, задержаться ещё немного в том времени, где ты ещё ребенок, где о тебе заботятся, за тебя решают, а ты принимаешь это, как должное, но ещё и капризничаешь, недовольный своей ролью в этой игре: Она - мама. Взрослая. Теперь в ответе за своего малышика. Впереди - долгая жизнь.
- Давай займём кровати рядом! - вдруг услышала Ириша голос Светланы.
- Давай, можно будет поболтать, - сказала Ириша и вдруг ощутила 'дежа вю' - совсем недавно, вроде, они с подружкой так же выбирали и занимали кровати в начале смены в пионерском лагере. Смешная жизнь, как кубики с буквами, которые каждый раз складываются в разные слова из тех же самых картинок, просто порядок их другой:
Тумбочка им полагалась опять одна на двоих. Новая тумбочка, новые тараканы, новая постель с уже примелькавшейся зеленой надписью 'Минздрав СССР', причудливо переплетенной какими-то закорючками. Безнадёжно застиранное и закипяченное обветшавшее постельное бельё шло мамочкам на прокладки. Странно вспоминать, но они были многоразовые и сдавались сестре-хозяйке под счёт для дальнейшей обработки и возвращения в дело. Если учесть нетерпимость персонала к трусам, непосвящённым представить принцип работы этой системы просто невозможно. Посвящённым же лучше и не вспоминать, чтбы лишний раз не содрогаться.
Пока мамочки обживали новую палату, в коридоре раздался зычный крик:
- Кварц-зеленка! Зеленка! Все на выход!
Вышли. Хотя предчувствия были: Оказалось, что перед кормлением всем необходимо было смазывать грудь зеленкой, чтобы детишек ничем не заразить. Идея, конечно, оригинальная. Но её исполнение - просто потрясающее и на этой картине стоит остановиться подробней.
В коридоре стоит большая кварцевая лампа. Рядом - дородная медсестра в белом халате, в белой шапочке и в чёрных специальных очках. Напротив неё - штук пять стульев. Мамочкам, которые могли сидеть (некоторым разрешалось только стоять или лежать - после разрывов), полагалось, распахнув халаты и безразмерные рубашки, выставить свои налитые молоком груди, сесть в рядочек, закрыть глаза и минут пять посидеть так перед лампой. Те, для кого стул - пока мечта, проделывали то же самое стоя. Очков, естественно, на всех не хватало. Поэтому их не давали никому, кроме медсестры на вредной работе возле кварца. Потом мамочки отходили в сторону, сменялись другими и строились в очередь на 'помазанье', после чего следовали в палату, гордо неся перед собой разнообразнейшие по виду и размеру груди, с подсыхающими зелеными пятнами по центру каждой.
Ириша вспомнила, как однажды в детстве она как-то попала в баню, в простую городскую баню в райцентре, где отдыхала с мамой летом. Тогда её тоже поразило это художественное разнообразие и обилие форм. Она даже получила подзатыльник, потому что слишком уж громко выразила свой восторг:
- Ой, мама! Какая у этой тёти большая и круглая поооопа!!!
Ещё почему-то вспомнилась Сикстинская капелла: Женщины уже относятся ко всему спокойно-безразлично, даже от халатов уже не тошнит, и подобные процедуры не смущают, не удивляют и не смешат - надо, так надо! Переживём, не то пережили. Скорей бы домой.
Вернулись в палату. По коридору пронеслась другая медсестра, велела всем снять халаты, повесить их на вешалку у двери, повязать косынки, вымыть руки и занять свои места - КОРМЛЕНИЕ! Ну, наконец-то!
В коридоре загремела большая тележка, похожая на длинный, раздвинутый для гостей стол, но на колёсах и с бортиками. На этом столе - замечательное зрелище! - в ряд, плечом к плечу лежали груднички - полный стол, не меньше пятнадцати белых коконов с бирочками на пеленках. Подкатывая этот стол к двери палаты, нянечка выкрикивала фамилию мамы, та поднималась, показывала свою 'этикеточку', получала долгожданный пакет и несла его на свою кровать. Выдав всем, катила чудо-стол к двери следующей палаты. Одни малыши плакали, другие безучастно дремали.
В палате их было шестеро - Ириша, Светлана, Армида и Вера (молодка, страстно хотевшая сына) - с дочками, Анжела и Ольга - с мальчишками. Выходит, на момент кормления их стало двенадцать! Каждая внимательно и любопытно разглядывала своё счастьице, привыкая к нему, выискивая знакомые черты - 'Носик папкин, губки - мои, бровки :? Да наши бровки, чьими же им быть?!' Кроме мордашек, ничего не было видно, потому что детки представляли собой подобие 'куколки' - туго спеленатые пакеты примерно одного размера, из которых выглядывали эти самые мордашки с большими щеками. Щёки у всех были приличные - нянечки умудрялись как-то так заматывать косыночки, а потом пеленки, что поджатые щёчки производили впечатление довольных и сытых советских детей - лучших детей в мире.
Медсестра заглянула из коридора, настороженно зыркнула на Светлану (не откажется ли?), удовлетворилась увиденным и сообщила, что кормление длится полчаса, и рассусоливать тут некогда. 'Ещё бы сказала, как это делается!' - подумала Ириша, но решила, как бывало раньше 'в приличных гостях' за столом, не задавать вопросы, не спешить действовать, а приглядеться самой, как другие управятся с приборами. И то правда, что тут такого страшного? В кино что ли не видела - грудь дитю в рот - и процесс пошёл, природа подскажет! Но её-то малявочка безмятежно спит. И глазок не видно. Смешная - пушистые розовые, как персик, щёчки, носик кнопочкой, губки бантиком: Жалко будить даже.
Мамочки приступили к делу. Кто сидя, кто лёжа, опять же, чтобы швы не разошлись, пристроили малышей к груди, а те жадно засосали.
- Ёпрст! - взвыла Анжелка,- Вот же мужичара! Как вцепился - жилы вынимает. А живот внизу как болит! Говорили мне подружки - возьми анальгину, а то как начнёшь кормить, сразу матка начнёт сокращаться. Это, говорят, хорошо, но болит же, блин!
Остальные тоже сказали, что чувствуется, но не так, чтобы нельзя терпеть. Ириша насторожилась. Грудь всё больше наливалась и начинала побаливать. 'Что же делать?' - подумала она встревожено, и опять огляделась. И тут же столкнулась с таким же растерянным и взглядом Армиды. Её дочка не спала, как-то нервно пыталась ухватить грудь, хныкала, а Армида никак не могла с ней справиться.
- Видишь, беда какая, - сказала она, - мало того, что сосок у меня втянутый, не за что бедняжке ухватиться, так и молоко ещё не пришло, ну совсем-совсем ничего нет...
Ириша пожала плечами, не зная, что же в таких случаях нужно делать.
- А моя вот спит: - пожаловалась она.
- Это их глюкозой кормят из сосок, чтобы не орали между кормлениями, - сказала многоопытная Вера, - вот они и спят, если сыты, а что им ещё делать?
- А мне что делать? - спросила Ириша.
- Буди, а то и дитё голодное оставишь, и себе застой с маститом заработаешь, кормить надо и сцеживаться, и чем больше, тем лучше, - посоветовала Вера со знанием дела.
Ириша опять огляделась - остальные справлялись без проблем, только Светлана кормила, а на пеленки малышки капали слёзы:
- Живот болит? - спросила Ириша шёпотом.
Светлана покачала отрицательно головой и покрепче прижала к груди малышку.
Ириша вздохнула, погладила её по плечу и стала будить своё счастьице. Потрогала её за носик, за щёчки, даже пощекотала ей в носу кончиком бинта со своей 'этикеточки' - дочка пожевала губками, чихнула, но не проснулась.
- А ты попробуй сонной ей грудь ткнуть в рот, - посоветовала Ольга, у котрой богатырь уже высосал, сколько хотел, и заснул, причмокивая зеленым ротиком, - ты дай, а может, она и во сне поест!
Но малявочка явно была не голодна и даже рта не открыла. Спит с блаженным видом.
'Вот и встретились, - обиделась Ириша, - Даже посмотреть на маму не хочет. Спит:'
А вслух сказала:
- А что же мне делать-то?
- А мне что делать? - чуть не плача, спросила Армида, обращаясь к Вере, как к утверждённому консультанту - третьи роды - не шутка.
- Что делать - что делать?! Бери, Ирка, Армидину корми, и дитё поест, не будет кукситься, и ты сиськи разгрузишь! А твоя уж пусть спит, раз такая соня. Соней и назовёшь!- и засмеялась.
Ириша вопросительно взглянула на Армиду, та согласно кивнула и осторожно протянула ей через кровать свой свёрток. Ириша положила свою спящую малышку удобно на подушку и взяла протянутый кокон. Даже похожа на родную, только посмуглее, бровки чёрненькие, глазки, как у галчонка, тёмные, смотрят вопросительно. Похныкивает. А говорят, малыши в первые дни всё видят вверх ногами и ничего не смыслят. Ещё как смыслят! Как только Ириша поднесла грудь к ротику малышки, та - цап! - и вцепилась, засосала, жадно, голодно, как будто боялась, что отнимут. Все наблюдали за этой картиной. Армида успокоилась, по её щекам стекли две слезинки, а глаза улыбались слегка виновато. Ириша закусила губу, так резко заныло и сжалось что-то в животе, из груди, казалось, струёй лилось молоко. Насосавшись, малышка выплюнула сосок, зачмокала зелеными губками и по-кошачьи довольно прикрыла глаза:
- Спасибо тебе! - сказала Армида, когда Ириша протянула ей через кровать драгоценный свёрток, - И что бы я без тебя делала?
- Да не за что, мне даже легче стало в груди. Жаль, что моя так и спит:
- Ага, - сказала Вера, - теперь проснётся в детской палате, все спать будут, а она орать с голоду. Ей опять глюкозу ткнут:
- Мамочки! Сдаём малышей!!! - прокричала медсестра. Подкатили большую тележку к двери палаты. Ириша вздохнула, встала, осторожно подняла свою малявочку, поцеловала в носик и отнесла её на каталку. Ротик её был по-прежнему розовый, в отличие от остальных 'зеленоротых'.
- Девочки! Чей-то мужик в окно снежки кидает! Ириша, твой, вроде, иди глянь! - крикнула Анжела, уже усевшаяся на подоконнике.
Подошла. И правда - муж махал ей руками, посылал воздушные поцелуи и показывал сумку с передачей. Ириша тоже помахала ему. Он жестами спросил о ребенке. Она закивала и показала рукой куда-то назад. Снова вопросительный жест. Ириша оглянулась. Каталка всё ещё стояла у двери палаты, но медсестра, поняв её взгляд, сказала строго:
- Не дам! Им, дорогуша, всё равно ни рожна не видно оттуда, вон возьми - соседка ещё не сдала, его и покажи. Третий этаж, один чёрт.
Ольга засмеялась и протянула ей своего богатыря. Ириша тоже засмеялась, взяла большой свёрток и показала в окно мужу. Тот поставил сумку на снег, поднял обе руки вверх к окну и показал 'Во! Молодец!' Потом потыкал пальцем себе в грудь - 'На меня похожа!' Ириша засмеялась и закивала. Мамочки, стоявшие за спиной, тоже захохотали. Ириша отдала Ольге пацана и продолжила странный немой разговор через окно.
На улице было совсем темно. Уже половина десятого. Поблёскивал снег, под окнами топтались какие-то люди, ждали новостей из родзала, или записок от мамочек. Как всё странно изменилось за последние два дня в её жизни! Взять бы сейчас эту соню - и домой. А там уже идут приготовления к их возвращению, покупают 'приданое' для малышки, соседка отдала им свою кроватку, нужно будет ещё купить колясочку и столько всего: Ириша уже размечталась про чепчики-бантики-оборочки-куклы: Эх, ещё бы умудриться досдать сессию. Ещё 2 экзамена и 2 зачёта. Ладно, там уж как-нибудь уладится. Сейчас не это главное. Муж послал ещё воздушных поцелуев и пошёл уговаривать нянечку в приёмном покое взять передачу в неположенное время. За рубль.
Внизу остался один мужчина. Он стоял и смотрел примерно в это же окно, хотя точно понять было трудно. Как-то странно стоял - никого не звал, не махал руками, не прыгал, ничего не кричал. Стоял и смотрел вверх. Ириша оглянулась. В двух метрах от неё, возле второго окна так же неподвижно стояла Светлана в белой косынке и смотрела на улицу.
Тележку с детьми увезли. Никаких инструкций больше не поступало. Бывалые мамочки снова взялись выдавливать из себя до последней капли остатки молока в баночки, Ириша последовала их примеру, правда, было больно и не очень получалось. Хотелось спать. День казался длинным-предлинным, просто огромно-бесконечным, и никак не заканчивался. Пришла нянечка со шваброй, стала мыть пол водой с хлоркой. Запахло бассейном. Вспомнился зачёт по плаванию: Заглянула медсестра, сообщила, что следующее кормление в полночь, потом в шесть утра, а дальше - через каждые три часа и так до следующей полуночи. Строго по графику.
- Ничего себе! - сказала в шутку Ириша, - Через каждые три часа! Тридцать минут на кормление, потом - сцеживание, поесть, то-сё: Плотный график: Жить некогда!
- Всё! Про 'жить' теперь забудь! - ответила ей Вера, а Ольга закивала, - Лет через десять-пятнадцать жить начнёшь, когда дети на ноги встанут и без тебя смогут обходиться!
- И то до тех пор, пока внуков не подкинут! - добавила нянечка, гремя шваброй под кроватями. Домыла, погасила свет и вышла.
Палата затихла. В голые высокие окна светила луна, в дверь с матовым стеклом проникал слабый свет из коридора. Глаза сами закрывались. Где-то рядом Ириша услышала подозрительное пошмыгивание носом. Протянула руку через проход и погладила Светлану по голове. Та уткнулась в подушку и зарыдала.
- Жалеешь? - спросила Ириша.
- Нет, я сама так решила. - ответила Светлана, - Сама. Он и не хотел вовсе. Но ничего и не сделал, чтобы я передумала. Глупый ещё. Молодой. Хотя и старше меня. Рано ему было жениться. Пусть бы ещё гулял. Не хочу я с ним жить. Обойдёмся. И сами проживём.
- Ну, не знаю, - прошептала Ириша, - тебе виднее, но что-то ты намудрила: Хотя, чужая жизнь - потёмки. Значит, не любишь его. Ладно. Чего плакать-то? Спи, говорят, настроение мамы на ребенке сказывается. Может, ещё и помиритесь. Всякое бывает.
- Не хочу я: Не боец он. Да и не нужны мы ему, я же видела, - ответила Светлана, погладила Иришину руку, отвернулась к стене, шмыгнула носом, зевнула и задышала ровно.
Ириша опять уляглась на живот, обняла обеими руками тощую подушку и мгновенно провалилась куда-то безо всяких сновидений. Впереди было почти два часа до следующего кормления.


НОВАЯ ЖИЗНЬ

Так и завертелась дальше роддомовская жизнь по часам. Эти крохотные существа, едва появившись на свет, диктовали мамочкам (в сговоре с медперсоналом) свои условия игры, а тем ничего не оставалось, как с готовностью их выполнять. 'Соня', наконец, удостоила Иришу взгляда своих тёмно-серо-голубых глаз, лениво сосала грудь, так что вполне ещё доставалось и 'галчонку', потому что молоко у Армиды так и не появилось. Говорят, что это большая редкость, но всё же бывает. Когда у Ириши на двоих не хватало, дочь полка кормила другая мамочка, а Армида смущённо бормотала благодарности и ругала свою 'бестолковую грудь'. Мужу даже боялась писать об этом в записке. Сказала, что он мужчина строгий и может не понять, его нужно подготовить. Ещё в первый день, узнав о рождении дочери, он прислал записку: 'Готовься через 9 месяцев рожать пацана. Не успокоюсь, пока не получу сына!' Да, серьёзный мужик: Для него девочка - не ребёнок, женщина - не человек:
Все уже узнавали чужих родственников в окно, общались между собой, как будто знакомы сто лет. 'Какие разные люди, - думала Ириша, - какие разные судьбы: Как странно, что мы все здесь встретились:'
Измерение температуры, обход врачей, кварц-зеленка, кормление-сцеживание, выписка одних, пополнение другими, новыми растерянными мамочками: День похож на день - странная и непривычная карусель. Первое кормление в шесть утра. Подъём - на двадцать минут раньше, чтобы успеть привести себя в порядок. Представляете себе, что такое шесть утра в конце декабря? Ириша за всю свою жизнь в такое время вставала раза два-три повторить что-нибудь перед экзаменами. А тут - каждый день: Жуть. 'А хотя бы в семь нельзя? - думала она, - Ну, покормить попозже в ночное кормление и поспать на часок подольше утром. Какая разница?' - ныла в ней прирождённая сова: Но вслух таких вопросов она не задавала. Привычка слушаться, не задавать лишних вопросов и идти в ногу с коллективом была заложена с детства родителями и укреплена членством в разных молодёжных организациях. Но молчание не означало, что ей ничего не интересно, всё ясно, или она со всем согласна. Просто она часто сознавала бесполезность всяких 'трепыханий'.
Улучив свободный момент, Ириша потихоньку спустилась на второй этаж и зашла в палату к Наталье. Та была очень рада её видеть и скороговоркой выдала все новости. Их с мальчиком уже возили в центральную детскую больницу на консультацию к известному хирургу. Он сказал, что нужно делать операцию, обнадёжил, что ходить ребёнок будет, может, будет хромать, но наука не стоит на месте, есть надежда: Мальчишка славный, во всех остальных отношениях - здоровенький, её жизнь наполнилась смыслом и тяжёлые мысли о потере растворяются теперь в заботах об этом несчастном ребенке. О её ребёнке. Приятно было видеть Наталью ожившей. Они обменялись телефонами и адресами, расцеловались, и Ириша пошла наверх, чтобы успеть к кормлению. Как будто камень упал у неё с души. 'Надо же? Бывает же такое! - думала она, - А что, если бы я не подошла тогда к ней у окна? Нет, это судьба. Всё равно вышло бы именно так, только другим путём'.

Через несколько дней в этом 'заведении строгого режима', как в шутку назвала его Вера, муж которой был милиционером, у мамочек появился новый интерес - дождаться, когда у малышиков отпадёт пупочек. Это был добрый знак - при прочих благоприятных условиях он приближал срок выписки домой. Армида волновалась и рассказывала, что у нее на родине за отпавший пупочек со счастливого папочки медсёстры всегда брали выкуп деньгами - такая традиция. А кто же откажется от дармовых денег?! Поэтому отдирали они эти пупочки по живому ради выкупа, чтобы не достались следующей смене. Наши бывалые мамаши успокоили её, что здесь, слава Богу, о такой традиции ещё не слышали, так что процесс идёт бескорыстно и естественно.
Вот что действительно волновало мамочек, так это сколько же раз в день детишек перепелёнывают. Подозрение зародилось, ясное дело, у Веры и Ольги, которые заметили в полдень, что пелёнки всё те же, что и в 6 утра. Разматывать своё дитя без спросу было тягчайшим преступлением, поэтому народ решил схитрить - сделать метки - кто крестик карандашиком поставил, кто узелочек завязал на 'этикеточке':
В 15:00 - без изменений. В 18:00 - тоже: А кушают-то детки регулярно! Значит, обратный процесс тоже идти должен. 'Коконы' были снаружи сухими, но детишки куксились и ёрзали, нервничали и особо счастливыми уже не выглядели. Короче - скандал разгорелся. Молодая медсестра, проходившая во время кормления мимо палаты, сначала схватилась за косяк двери, потом за сердце, а потом взвыла, как сирена: 'Вы шо там, подурели все?! Вы зачем детей поразматывали?!!! Я доложу главврачу!!!'
Нарушение устава было вопиющим и массовым. Шесть коконов были однозначно испорчены. На кучах пеленок и клеёнок на каждой кровати лежали грудники и дрыгали малюсенькими худющими ножками и ручками. Подложенные под попки тряпки, естественно, были мокрыми насквозь. И если бы только мокрыми! Что представляли собой эти несчастные попки, просто трудно описать. Мокрые, грязные, красные, пятнистые и воспалённые, они никак не соответствовали виду счастливо торчащих из косыночек щёчек:
'Беднюсенькие! - подумала Ириша, не зная, что же теперь дальше делать, - Какая же она малюсенькая и худенькая без пелёнок, моя девочка! А казалась такой мордастенькой и довольной: Вот тебе - форма и содержание:'
Медсестра продолжала орать и угрожать разборками.
- Закрой пасть! - рявкнула Анжелка, - Ты ещё угрожать будешь?! Ты бы лучше дело делала со своей сменой, а то чёрт знает, чем вы там занимаетесь в детской! Почему дети обосранные весь день лежат?!
- Ладно, не ори, без тебя умных хватает! - пошла на попятную медсестра, - Где я тебе на всех наберусь пеленок, если нам их под счёт из прачечной привозят? Что мне, самой стирать да гладить для ваших принцесс?! А разматывать всё-таки не положено!
- Не можете сами до ума дело довести, отдали бы детей матерям, мы бы уж и пелёнок своих из дому заказали, - вступила в спор Ольга, - Глянь на эту задницу - с неё уже кожа кусками слазит! Гестапо, а не роддом! Недаром они и сосать не хотят, не до того им бедным!'
Бунт на корабле успокоила вызванная в палату дежурная врач, которая, имея большой опыт работы, умела ублажить кого угодно, приняв сторону возмущавшихся. Она искренне поахала над бедными попками, строго выговорила медсестре, пообещала сейчас же послать кого-нибудь в прачечную и приказала немедленно вымыть, смазать и перепеленать всех малышей. Из этой палаты. Другие же пока молчат! График кормления был сорван, но цель достигнута. Через минут тридцать мамочкам вернули голодных, но чистых и сухих детей, но всё равно не обещали перематывать их через каждые три часа - по техническим причинам.
'Господи, скорей бы домой! - думала Ириша, пока кормила изголодавшуюся 'соню', - Да, пелёнок понадобится очень много: Хорошо, что удалось недавно купить простенькую стиральную машинку. Правда, где же их сушить-то зимой? И батарей не хватит в доме:'


СКОРЕЙ БЫ ДОМОЙ...

Приближался Новый год. Каждая мамочка напряженно ждала решения врачей о выписке. Кому же хочется праздновать в больнице, пусть даже со своим родным дитятком? Эта палата ещё имела шансы разойтись по домам. Родившие позже - уже вряд ли. В ожидании выписки мамочки ознакомились с местной неписанной традицией 'благодарения'. Конфеты, коньяк и шампанское врачам, акушеркам и медсёстрам за их доблестный труд были в преддверии праздника очень кстати. Денежное вознаграждение не обсуждалось и, скорее всего, знающими людьми было сделано или оговорено ещё до того. Ириша по наивности и неинформированности думала, что медицина у нас бесплатная. Может, потому так долго и рожала, пустив дело на самотёк.
Родственники носились, как угорелые, в предновогоднем дефиците, готовясь к их возвращению с малышами домой, но это всё было где-то там, за стенами роддома, а здесь был свой график жизни и свои проблемы.
21:00, тридцатое декабря. Вечернее кормление. Всё, как обычно. Только, раздобрившись, сегодняшняя смена вытащила из ординаторской и включила в коридоре телевизор. Перед кормлением мамочки смотрели предновогодний концерт и оставили телевизор работать.
Женщины кормили малышей. Кто сидя, кто лёжа. Каждая думала о своём - о муже, о старших детях, о маме с папой, о работе, о недосданных экзаменах: Но все, конечно, думали о том, что в новый год они входят уже совсем другими, и что жизнь теперь будет другая. Конечно, хорошая. А какая же она ещё может быть у их малявочек?!
Из коридора доносилась песня. Это был романс из фильма 'Дни Турбиных'. Красивый. Грустный такой: Людмила Сенчина пела - 'Боже, какими мы были наивными, как же мы молоды были тогда:' Ирише взгрустнулось. И чего, спрашивается? Всё ведь хорошо, всё просто замечательно. Но что-то ей не давало покоя. Напротив, на кровати лицом к стене лежала Светлана, кормила свою дочку и плечи её вздрагивали. Она тихо вытирала слёзы и мокрый нос углом косынки и старалась не шмыгать, чтобы не привлекать внимания.
'Плачет, - подумала Ириша, - Ну, чем тут поможешь? Она же и не рассказывает почти ничего. Родители не приходят. Подружки-студентки - те довольно часто, весёлые, и она с ними весело так в форточку разговаривает, всё прекрасно, говорит. Только Ирише сказала, что о разводе никому и не говорила пока, чтобы не волновать их зря. А ещё сказала, что разрешила мужу забрать её из роддома и отвезти домой. А уж Новый год, пожалуй, будет вдвоём с дочкой встречать: Правда, дома и есть-то нечего пока, но он что-нибудь купит. А может, встретят вместе Новый год втроём, поймут, что не чужие друг другу, помирятся и заживут вместе по-нормальному?' - вдруг обнадёжила сама себя Ириша и погладила Светлану по плечу. Та потёрлась о её руку головой, но не оглянулась.

Назавтра, после обхода врачей, расклад был такой - Ольга еще оставалась, уж больно тяжелы были роды, много швов и слегка температурит, Армида тоже остаётся - пупочек у девочки ещё не отпал, Светлана тоже - у неё ночью поднялась температура, сказали, что из-за груди, и выписывать побоялись. Иришу, Веру и Анжелу выписали. Они очень радовались и искренне сочувствовали остававшимся. Армида тихо и привычно смирилась с судьбой, Ольга жалела, что дочка расстроится - Новый год без мамы, что без Деда Мороза. А Светлана тихо сказала Ирише:
- Значит, так должно было быть. Может, оно и к лучшему. Не придётся ему разрываться между мной и его родными. Встретит с родителями, да ещё и с друзьями погуляет, как раньше. А мы тут с доченькой сами встретим. Как раз кормить буду в двенадцать.
- Я буду думать о вас в полночь, честно! Ты почувствуешь. - сказала ей Ириша, - И загадаю, чтобы у вас всё было хорошо.
- Спасибо, - ответила Светлана, - Оно и будет хорошо. Потому что иначе просто не может быть. Я так решила. А ты собирайся потихоньку, чтобы потом горячку не пороть.
- Вот же падло! - донёсся от двери зычный Верин голос, - Не, ну вы представляете - я ему звоню на работу, говорю, что нас выписали, что уже можно брать вещи и приезжать забирать, а он мне говорит, что его сегодня в три часа будут принимать в кандидаты в члены КПСС, и только после он сможет нас забрать! Ну не твою мать, а?!
Все засмеялись. Как-то совершенно не увязывалось всё это в одно целое - роддом, Новый год, КПСС:
- А я ему и говорю, - не унималась Вера, - как троих девок наколупать, ты и не членом партии сумел, а как, мать твою!, жену из роддома забрать - так нечлену нельзя?! А он дал трубку их майору, тот меня ещё лечит - несознательной называет:
- Так чем кончилось-таки? - спросила Анжела любопытно:
- Чем-чем?: Выматерила я и майора. Пообещал машину служебную дать. Буду ждать, а что делать? Часов в пять приедет. О, девки, кино! Тридцать первого декабря на 'канарейке' из роддома, да с мигалкой, да с ветерком! - засмеялась она уже не так сердито.
И то правда - чего уж сердиться, если ничего не изменишь?


НУ, ВОТ И ВСЁ...

Ириша собрала вещи и ждала, когда за ней придут. Спустилась на второй этаж в надежде увидеть Наталью, но её уже выписали. Ну и слава Богу, значит оба здоровы. Знакомая смена. Раздала конфеты-шампанское. На этаже - затишье. Спрашивает у нянечки-
- Что за сонное царство?
- Да укололи всем успокоительного, чтобы погодили пока рожать, не мешали Новый год встречать людям. Завтра родят, пусть поспят пока, сил наберутся!
'Ничего себе! - подумала Ириша, - Какой, оказывается, управляемый процесс - роды!' Аж страшно стало. И тут она вспомнила ещё об одном своём страхе - печень в судочке:
- Нянечка, скажите, а зачем детское место относят в холодильник? Куда его потом?
- А на лекарства, детка, какие-то полезные вещества из него извлекают, всё в дело идёт, - сказала нянечка и, увидев, как облегчённо вздохнула Ириша, добавила - А ты, небось, думала, что мы его на суп домой забираем? - и подмигнула.
Ириша засмеялась, сунула нянечке денежку 'на шоколадку', попрощалась и пошла к себе наверх.
- И где ты вечно лазишь?! - с порога встретила её вопросом Анжела, - твой вон уже приехал за тобой, заждался внизу, шуруй бегом, только смотри ничего тут не оставь, чтобы не вернуться, примета такая - подметай всё в торбу, это тебе не море - монетки бросать!
Ириша огляделась вокруг. Да уж, возвращаться сюда в ближайшее время ей вовсе не хотелось. И так воспоминаний на всю жизнь.
- Не болтай глупости, Анжелка! Всё это дурные приметы, - сказала Вера, - От судьбы не уйдёшь! Я тоже троих девок не думала заводить:
Ириша распрощалась со всеми, написала Светлане свой номер телефона на пачке печенья, погладила её по плечу и пошла с нянечкой вниз по лестнице.

В специальной комнате переоделась в своё домашнее. Расчесалась, подкрасила губы: Как здорово! В соседней комнате ей показали малышку - убедиться, что не чужая, рассказали, как обрабатывать пупочек, потом запеленали её в новенькое свежее бельё, ловко так, Ириша, пожалуй, и не сумеет сама так же. Она хотела взять большущий свёрток в одеяле и кружавчиках, но нянечка её опередила:
- Нет, я сама выношу!
Они вышли в холл, муж сделал несколько шагов им навстречу и замер с широкой улыбкой. Нянечка протянула ему свёрток. Он неловко взял его двумя руками, потом перехватил иначе, подпёр коленом снизу, правой рукой что-то ткнул в карман нянечке, опять бережно взял свёрток и они вышли из роддома на заснеженную улицу, где ожидал в машине сосед Акимыч.
- В добрый путь! - сказала нянечка.
- Тут такса смешная какая-то, - сказал муж уже сидя рядом в машине, - нянечке положено за пацана пятёрку, а за дочку троячку давать при получении. Я, Ириш, пятёрку дал, что она у нас - уценённая какая, что ли?! - и заглянул осторожненько под кружевное покрывальце. Дочка спала и тихо чмокала зеленым ротиком.
- Нет, не уценённая, - прошептала Ириша, - Самый первый сорт!



ЧАСТЬ ВТОРАЯ

РАССЫПАННЫЕ ПАЗЛЫ


***
- Здравстуйте! Ирину можно услышать?
- Это я, а кто говорит?
- Поздравляю с днем рождения доченьки!
- Спасибо! А кто это? Я что-то не узнаю.
- Это Светлана. Ну, помнишь, год назад в роддоме? Помнишь, ты мне еще свой телефон записала на обертке от печенья? Поздравляю! Желаю счастья и здоровья!
- Ничего себе! Светланка! Где ж ты пропала?! Я тебя столько раз вспоминала! Что ж ты не позвонила ни разу за год?! Как у вас дела? И тебя поздравляю - у вас же тоже день рождения!
- Спасибо, но у нас завтра. Я же после полуночи родила. Так что мы - двадцать шестого. Как малую-то назвала? Не Соней? - смеется в трубку женский голос.
- Нет, Машенькой, а дома Марусей дразним. Вон бегает. Две недели, как оторвалась от опоры, так только успевай ловить. Маша! Маша! Куда ты побежала?! Антон, лови ее! Сейчас опять на кухне куда-то влезет. Извини, Светланка, сегодня отмечаем, гости на пороге, малая возбужденная такая, спать днем не захотела, теперь даст жару. А твоя как? Как назвала?
- Лесей. Ничего малая, тоже уже бегает. Еле справляемся.
- 'Справляемся'? Сошлись? Скажи два слова, Светланка, как ты?
- Сошлись. Живем. Справляемся.
- Что-то не очень радостно ты сказала, подруга: Антон! В двери звонят, открой, пожалуйста, это, наверное, кума Наталья. Маша! Маша! Не трогай телефон! Извини, Свет, дурдом тут, не дадут поговорить. Давай встретимся? Ты где живешь? Погоди! Дай же мне твой номер! А то опять пропадешь на год. Погоди, сейчас дотянусь до карандаша: Маша! Что ж ты наделала?! Еще и смеется! Ты ж вынула провод из розетки! А мама с тетей разговаривала. От уже шкода малая! Ну, может, еще раз перезвонит. Антон, кто там пришел?


***
- Машечка! Раздеваемся, моя дорогая! Маме на работу пора бежать, маму детки ждут в школе, вот тебе Чебурашка, держи, будешь играться. Ну, чего ты воешь? Ты опять начинаешь? Ты ж сама просилась в садик, к деткам: Вот скоро кашку принесут, а потом на прогулку на улицу все вместе: Ну, не цепляйся, деточка, мама скоро придет, пообедаешь, и я заберу. Ну, давай наденем сандалики!
- А спать не буду?
- Нет, сегодня заберу до сна. Если будешь послушная и хорошо пообедаешь. Договорились? Ну, целуй маму! Я побежала.
- Маааа! Я тоже хочу в школу!
- Ну, моя дорогушечка, как же мы вместе? Ты лучше здесь с детками поиграй, а я заберу тебя пораньше, хорошо? Ну, отпусти мою руку! Вера Петровна! Не высаживайте Машу на горшок, она уже дома с утра всё сделала, пожалуйста!
- Ну как же 'не высаживайте'?! Такой порядок - все сидят в рядочек, пока завтрак принесут, а ваша, значит, уже? А сели что - мне переодевать, или пусть ходит мокрая?
- Маааа!!!
- Маша, Маша, я скоро вернусь! У меня только четыре урока!
- Да идите уже, мамаша! Не дразните ребенка! Заходи, Маша, вон все детки сидят тихонько в рядочек на горшочках, тихо сидят, на тебя смотрят, а ты буянишь. Вот уж принцессу привели! Всё, не как у людей!
- Маааа!!!
- Маша!..
- Да идите уже! Вот морока!


- Зинченко! Наташенька! Я тебя прошу - отнеси, пожалуйста, журнал в учительскую, поставь на полку, ну, ты знаешь, куда. Я должна бежать быстренько, обещала малую из яслей забрать до сна, а то будет крика. Спасибо тебе!

- Ирина Михайловна! Извините, а куда это вы так разогнались? Вас завуч ищет, там Татьяне Павловне плохо с сердцем стало, вас ищут на замену в восьмой 'Б', у вас же, кажется, кроме английского, еще и французский? Вот и повод освежить, чтоб не забывалось.
- Но: Мне в садик: Я обещала дочке:
- Дорогая моя! Детские садики работают до девятнадцати часов! А то и дольше! Я если бы я своего сына забирала сразу после обеда, то не была бы сейчас директором школы! А вы свою слишком балуете! Строже надо! К жизни готовьте! А то - принцессу культивируете! А жизнь не пожалеет! Восьмой 'Б' без кабинета остался, так берите журнал, ключи от музея Ленина, детей заберите в актовом зале, в музее урок проведете. Но - за порядок отвечаете вы! Идите. Через две недели аттестация, завуч характеристики пишет - зачем вам неприятности?


- Маша! Маш! Я пришла. Домой пойдем?
- Я тебе больше не верю.


***
- Бабушка, ну где вы были так долго с Машей, я уже волноваться начала, вы ж города не знаете совсем?
- Мы были в музее! - первой отвечает Маша.
- В каком музее?! - удивленно переспрашивает Ирина у своей уже старенькой бабушки, которая приехала в гости, отправилась с правнучкой погулять, да где-то запропала, - Все музеи в центре, как же вы добрались? Да и не успели бы вы походить.
- Мы были в музее! - топает ногой Маша, а бабушка тихонько заносит что-то в комнату и отвечает уже оттуда.
- Ира, мы там встретили твоих соседей сверху, так они обещали зайти на ужин, просто так, пообщаться: Так я быстренько вареничков наварю с творогом, ладно?
- Бабушка, а чего это ты должна еще и соседей кормить? Что-то я ничего не понимаю. Пусть заходят, конечно, мы с Татьяной и Генчиком дружим, но странно как-то.
- А мы вместе в музей ходили. С тетей Таней и дядей Геной! - снова вставляет слово Маша.
- Бабушка?! - заглядывает в комнату Ирина, - Где вы были?
- Мы были в музее! - Маша дергает маму сзади за юбку, - Там красиво-красиво! А такой большой дядя с бородой дал мне вот - значок! Только зачем-то голову водой намочил, - и она вытягивает из-за пазухи крестик на веревочке и показывает маме.
- Ну: вы даете: - разводит руками Ирина.
- Маша, иди-ка мыть руки, будем вареники лепить! - говорит прабабушка, а когда Маша удаляется, старушка невинно смотрит на внучку, повязывая белым платком седые волосы, ёё глаза, добрые и с хитринкой, улыбаются, и от них расходятся лучи маленьких морщинок, - Ну, Ирочка, сколько уже можно - ребенок до сих пор живет некрещеный! А про музей - это чтобы она всем не порассказывала, а то будет тебе в школе, как узнают: Не сердись, деточка. Оно не помешает. А Татьяна с Геной согласились быть крестными. Пусть зайдут, надо это отметить.
- Ой, бабушка: Ну, не ожидала я от тебя такой фантазии! Прямо Штирлиц во вражеском стане! - засмеялась Ирина, - Ну, покрестили и хорошо. Кто знает, может, оно и правда, для чего-то нужно. Мы пионеры-комсомольцы в этом ничего не смыслим. Наталья со своей бабушкой Николку крестили в костеле, бабуля у нее католичка. Да еще и родились наши детки почти на их Рождество. Ну да ладно уж. Думаю, не будут ругаться из религиозных соображений?
Женщины рассмеялись. Маша вышла из ванной комнаты, показала чистые руки и повела прабабушку на кухню, потому что таких вареничков, какие умела делать старушка, не готовил никто.


***
- Ир, ты куда? Чего тебе не спится?
- Да сейчас я, Антоша, только выйду на балкон и гляну. Что-то там, на улице, всё гудит да гудит.
- Все тебе не так! Спала бы, сколько до утра осталось, вон уже светает, а ты бродишь.

- Ну, что там? Холодная, как жаба, прижимайся, погрею. Халат на рубашку не могла надеть?
- Знаешь. Антон, что-то такое странное - вертолеты летят куда-то не север, а по улице едут зеленые военные машины, раз штук пять, потом еще и еще. Как-то страшно. Может, пойдешь глянешь?
- И что изменится? Который час, Ир?
- Пять скоро.
- Ну, ты даешь! Сегодня ж суббота! Так, а ну - лежи тихо! На малую смотрела? Укрыта?
- Да укрыта.
- Ну, вот и спи! И мне дай выспаться, выходной же!


Дальше день пошел, как день. К Ирине с Антоном заехали кума Наталья и кум Игорь с крестником, все собрались, папы усадили на шеи Машу и Николку и двумя семьями направились к троллейбусу, который ехал на Крещатик - просто так, погулять весенним центром города, купить детям воздушных шаров, поесть мороженого. Погода чудесная, каштаны расцветают, тюльпаны на клумбах, воробьи верещат - почему бы и не отдохнуть?


Уже возвращаясь с прогулки, уставшие, но счастливые, взрослые уселись на парапете фонтана, недалеко от главпочтамта, угомонив детей, пристроили их у себя на коленях и улыбнулись фотографу, чтобы остаться такими навсегда.
- Вот, возьмите сдачу! Адрес я записал, фото вышлю в понедельник. Вот мой телефон, вдруг не получите за неделю - звоните. Какое у нас сегодня число?
- Антон! Какое число сегодня?
- Двадцать шестое.
- Так и запишем - Двадцать шестое апреля тысяча девятьсот восемьдесят шестого года.


***
- Ир, привет! Это я, Наташа. Новости есть? Никто ничего не знает, но ходят разные сплетни. Кто по приемнику поймал заграницу, кто от 'органов' узнал. Так тревожно. Не советуют гулять подолгу с детьми.
- Да я тоже слышала, Наташенька, кто ж его знает, что делать? Будто ее не видно, и никак не ощущается, кто знает: На работу хожу. Готовимся к экзаменам. Вся информация на уровне слухов.
- А у меня в горле что-то дерет, хотя, может, простыла немного? Игоря вызвали сегодня на какое-то совещание, звонил, может, в командировку поедет.
- Туда? - встревожилась Ирина.
- Туда. Вернется вечером, расскажет, куда именно и на сколько.
- Господи: Ну, может, оно не такое уж и страшное. Может, то опять сплетники раздувают из мухи слона? Горбачев выступал, осуждал паникерство, говорил, что все под контролем.
- Дай Бог, чтоб так. Вряд ли бы с народом так поступили. И первомайская демонстрация ж была на Крещатике, дети выступали - на весь мир показывали. Если бы правда, о разве разрешили бы такой риск, а, Иринка? А у вас нет приемника, чтобы послушать, что там говорят, может, ты бы и разобралась по-английски?
- Можно попробовать. Думаешь, они там лучше знают, чем наши тут?
- Да очень уж тревожно. И машины военные по ночам всё едут, едут на север.

- Всё, Ир. Поехал наш папка, - вздохнула в трубку Наталья, - говорил, что приехали специалисты из России, Казахстана, Белоруссии. Знаешь, такая тревога, аж сердце колотится, хоть Игорь сказал, что едет всего на неделю.
- Так это ж не долго, Наташенька, что надо - мы поможем.
- Да, вроде, ничего не надо. Денег оставил, сказал, хорошо заплатят за выезд. А ты, Ириш, слушала приемник, или нет? Что там в мире говорят? А то кажется мне, что Игорь что-то не договаривает. Просил форточки не открывать, белье не сушить на балконе, не ходить во двор играться в песочник с Николкой:
- Послушала я и Америку, и французов. Что странно - слышала, что первыми заметили сотрудники французской атомной, на которых сработала какая-то проверка на те миллирентгены, но не когда они выходили со своей станции, а когда еще утром двадцать шестого шли туда на работу.
- Ничего себе!
- Вот-вот. Пищало, сообщая, что они радиоактивные! Там, за две тысячи километров от нас!
- Ир, что ж это? А как же мы? Хотя, говорили, что в тот день ветер был не на Киев, может, оно и снесло весь вред туда? У нас же гляди, какая красота - все зеленое, сочное, каштаны цветут, ничего не пищит:
- Не пищит, потому что нечему. Я не хотела тебе заранее говорить, вот Антон придет, расскажет. Он обещал на день принести тот 'счетчик', который измеряет радиацию. У них в институте на кафедре гражданской обороны нашлось их несколько, так растащили - в очередь записываются, кто завтра берет. А наш физик в школе похвастался мне, что он сам вот-вот смастерит, потому что у него внуки, а надо же знать: Физики в этом больше смыслят.
Подруги помолчали, потому что прекрасный день никак не увязывался в сознании с тревогой, которая все нарастала от новостей и разговоров без понимания ситуации.
- Ира: Ир, а помнишь, был фильм - 'Москва - любовь моя'? Там в Москве балерина была, такая славная японочка, и наш парень, скульптор, и у них любовь: Еще музыка такая чудесная. А балерина родилась в Хиросиме:
- Помню. Я его раз пять смотрела да плакала каждый раз, когда она:
- Ира: А мне сегодня в лифте соседка сказала, что драпать надо с детьми, хоть куда, потому что у нас здесь та же Хиросима: Дети ж, Ирка. Как же им дальше жить?
- Давай до вечера подождем, вот Антон придет, что-то же люди там наверху думают. Потому что у нас в школе будто у всех одна цель - не сорвать конец учебного года. Указаний пока не поступало. Но говорят, может, младшие классы и распустят раньше.
- Как-то не хочется верить в те ужасы. Ну, ладно, пойду еще с Николкой на рынок, хочется чего-то зелененького, да и молока домашнего купим.
- А может, Наташа, не надо зелененького?


Вечером, намерявшись вдосталь в квартире и во дворе, Ирина с Антоном с грустью поняли, что тут от радиации не спрятаться, хоть есть и чистые места, но есть и где чересчур, особенно у дороги, да и коврик возле двери был неспокойный, и даже у Ирины в прическе расселись те миллирентгены. Плюс ко всему, позвонила одноклассница Антона Карина и рассказала, что к ней приехала двоюродная сестра из Припяти, а там говорят, что 'временная эвакуация' не будет иметь обратного направления. Но ведь то Припять, а кто и куда будет эвакуировать трехмиллионный Киев, если ситуация ухудшится? Когда Антон обмолвился, что дома у него есть дозиметр, Карина шепотом упросила его приехать, потому что, конечно, родственники родственниками, но кто знает, сколько опасности привезли они вместе со своими вещами. И Антон поехал.


Ирина уложила Машу спать и села за тетрадки. Но мысли были о другом. Она соображала, куда бы отправить Машу хоть на месяц, пока она сама закончит учебный год и примет экзамены. Может, кума Наталья могла бы напроситься к тетке на Львовщину? Она ж не работает. А они бы с Антоном в выходные проведывали их. Но как кума справится с двумя детьми? Николка ж сам еле ходит, с ножкой вопрос еще не доведен до конца. Две операции пока еще не сделали из него здорового ребенка.
- Что же делать? Я бы и сама поехала, да кто ж отпустит из школы в конце учебного года? - разговаривала сама с собой Ирина, грызла кончик ручки с красными чернилами и никак не могла сосредоточиться на проверке контрольных работ.


***
- Карина, - произнес Антон уже возле лифта, - Я не хотел при ней говорить, но:
- Но что?
- Наверное, было бы лучше уговорить твою гостью избавиться от ее вещей - дозиметр зашкаливает. Это опасно и для вас, и для нее. У тебя же сын: Она надолго?
- Кто это знает? - вздохнула Карина, - Ее муж остался на атомной, он там работает уже четыре года после университета, квартиру получили, хорошая зарплата.
- Из-за этого она такая расстроенная? Глаза заплаканные:
- Да там еще хуже: Она недавно узнала, что беременна. А теперь врачи рекомендуют:
- Избавиться от ребенка?
- Да.
- Первый ребенок?
- Первый. Они так ждали, и вот, наконец:
- Может, как-то обойдется?
- Кто знает? Говорят, ребенок может родиться с уродствами, гены, мутации, всякое такое - большой риск.
- Господи:
- Она плачет день и ночь. Звонил ее муж, советовались, но кто ж знает, как лучше? Выносить и родить калеку - разве то жизнь будет и ребенку, и родителям?
- Да всякое бывает. Хорошо, пойду я, а то мои ждут, да и на работу завтра, - попрощался Антон и нажал кнопку лифта, - Держитесь.
- Бывай. Спасибо тебе.


Поздно вечером зазвонил телефон. Ирина схватила трубку в коридоре, прикрыв ногой дверь в комнату, где спала Маша. Антон выглянул из ванной.
В трубке билась в истерике Наталья. Из ее слов ничего нельзя было разобрать, а где-то возле нее плакал Николка и всё повторял: 'Мама! Мамаааа!!!'
Через некоторое время Ирина добилась объяснений. Новости были страшные - машина, в которой Игорь ехал в командировку, попала в аварию, Игорь погиб на месте, а еще двое в больнице. До атомной так и не доехали:


***
На тесноватой кухне трое детишек лет пяти-шести сидят вокруг стола на стульях с подложенными на сидения подушечками и ковыряются ложками в супе. Наталья поглядывает на них от плиты и накладывает в мелкие тарелочки 'второе' - картофельное пюре с тефтельками.
- Николка! Не вытирай нос рукавом! Ешь быстренько, что ты там выбираешь?
- Я морковку не люблю! Машка, хочешь?
- Не, я тоже не люблю, - отвечает Маша и кривит губы.
- А я люблю, могу и вашу съесть! - говорит щекастая девочка, бросив взгляд в соседские тарелки.
- Еще чего не хватало, Катя! Лучше я тебе добавки насыплю, - отзывается от плиты Наталья, - А что мама скажет? Разве она платит деньги, чтобы ты за этими двумя поросятами доедала? Давайте, не ковыряйтесь в супе, я сейчас второе буду давать. Время-то идет, надо еще поспать хоть часок, зимний день короткий, скоро стемнеет, будем крутить диафильмы на стенку, пока за вами придут.
- А какао после сна? - спрашивает щекастая Катя.
- Будет вам и какао! - смеется Наталья.

После обеда дети моют руки и нехотя идут в комнату, где уже подготовлены их спальные места - Кате на диване, Маше на раскладном кресле, а Николке - на раскладушке. Девочки складывают платья и колготки на стульях, укладываются, а Николка, прихрамывая, возвращается на кухню и прижимается к маме, которая моет посуду
- Мамочка, я тебя так люблю. Ты у меня самая хорошая!
- И я тебя люблю, сыночек, - наклоняется и целует его в кудрявую макушку мама, крепко зажмурив глаза, чтобы опять не накатили слезы, - Это ты у меня самый лучший! Беги спать.
- Мамочка, а у тебя есть проблемы?
- То есть?
- Ну, проблемы есть?
- А у кого их сейчас нет, дорогой?
- Так купи себе тампакс! - радостно говорит Николка, будто сообщая матери благую весть.
Наталия замирает от неожиданности, не зная, что и ответить на такой совет.
- А почему именно тампакс? - сдерживает она смех.
- Ну, как же?! Сколько уже раз по телевизору говорили - 'Тампакс решит все ваши проблемы!'
- Ой, мамочки! - всплескивает руками Наталья и все-таки вытирает с глаз слезы, но уже от смеха, - Ты еще крестной посоветуй, когда за Машей придет, у нее на новой работе тоже проблем хватает! А тебе не пора спать, солнышко?
- Хорошо, посоветую, - говорит доверчивый Николка, чмокает маму в руку, которая гладит его по голове, разворачивается и идет укладываться.

Вечером, цепляя над диваном белый клеенчатый экран для просмотра диафильмов, Наталья видит на обоях нарисованный помадой крест.
- Так, пионеры, это что такое?! - строго спрашивает она детей, которые уселись в ожидании сеанса.
- Да то так: просто: - отвечает Маша, внимательно глядя на люстру.
- А детальней можно? Николка! Что за крест, и кто разрешил брать мою помаду?
- Мы больше не будем, - опускает глаза мальчик.
- Надеюсь, потому что ремонт я не планирую, но все же очень хочу знать, зачем вы над диваном крест нарисовали, а, чертенята?
- Мы играли в больницу 'Красный крест', - неохотно говорит Николка.
- Какую-какую больницу?! - переспрашивает Наталья.
- Больницу 'Красный крест!' - выкрикивает Катя, - Там Мария родила Бето, а потом потеряла память! Вы что, телевизор не смотрите?!
- Матушки! - всплескивает ладонями Наталья, осознав безусловный авторитет красного пластмассового ящика.


***
- Антон, уже пять, встаем! А то снова можем не успеть.
- Сейчас-сейчас. Холодно как: Бррр:
- Давай, одевайся. Я побегу чайник поставлю, если хочешь.
- Хотел бы, да некогда. Может, лучше термос сделаешь?
- И что - будем пить там, на улице на снегу, а все будут смотреть?
- Можно в подъезде соседнего дома.
Ирина хмыкнула, а Антон, натягивая брюки на спортивные шатны, обиженно бурчал:
- И чего ты хмыкаешь? Ты сделай, а там видно будет, пригодится ли.
- Ладно-ладно, сейчас. Темно как на улице, и когда уже эта зима пройдет?
- Ты одевайся скорей, да рукавицы бери и шарф, а то окоченеешь, как прошлый раз.
Ирина, уже одетая, вернулась от двери, еще раз глянула на Машу, подоткнула ей одеяло и тихонько прикрыла двери. Они шли, подняв воротники, засунув руки в карманы и отворачиваясь от ветра. На руке у Антона позвякивали в пошитой из плотной ткани сумке две двухлитровые банки, а у Ирины - небольшая торбочка, в ней завернутый в кухонное полотенце китайский литровый термос.
Они приближались к группе таких же припорошенных снегом людей, которые притопывали, стоя под фонарем. Со всех сторон подходили одинокие темные фигуры или пары людей, тоже позвякивая стеклянной или железной посудой. Где-то после шести часов должна была приехать колхозная цистерна, из которой продавалось по два литра молока на человека. Если очередь в какой-то день была слишком длинная или машина запаздывала, Антон, поглядывая на часы, нервничал, потому что стоять он мог только до семи. После - оставлял Ирину, потеряв два литра, и бежал домой - собираться на работу, одеваться, завтракать. Он паковал в портфель небольшие баночки под пластмассовыми крышечками с едой на день, которые ему готовила жена, и штурмовал троллейбус. Ирина оставалась под фонарем до победы, потому что даже два литра - это уже что-то. Хотя четыре были лучше тем, что следующая экзекуция под заснеженным фонарем откладывалась на несколько дней. Сто лет бы она не видела того молока, да еще и такой ценой, но когда в семье ребенок - куда ты без него?
Ирине на работу на десять, но надо еще разбудить и одеть Машу, собраться самой, довезти ребенка до Натальи, которая жила в трех остановках от них, а потом еще минут сорок двумя троллейбусами добираться до работы. Кума Наталья еле выживала с Николкой на мелкие подработки и небольшую пенсию за покойного Игоря, который не считался чернобыльцем, и никакие льготы семье не полагались. Ирина оставила школу и устроилась вести деловые и бухгалтерские бумаги в новой производственной структуре - кооперативе. Зарплата неплохая, но рабочий день ненормированный, служба Антона тоже не совпадала с графиком детского сада - его 'халтуры' в научно-исследовательском институте были непредсказуемы. И Ирина уговорила куму приглядывать заодно и за Машей, определив понедельную оплату. Потом к двум малышам добавилась еще Катя, дочка журналистки, и вышел мини-садик. Наталья справлялась, родители по договоренности продукты покупали сами, а хозяйка готовила, учила, воспитывала, развлекала детей.
Но что-то эта зима затянулась, была холодной, полной дефицитов и депрессивно-бесконечной. Цены росли, дети болели, больничные листы и в школе признавали неохотно, а уж в кооперативах и слышать о них не хотели. Работа и очереди изматывали, казалось, вот-вот - и силам конец, а весна не настанет никогда.

- Так чай будем пить, или как? - спросил тихо Антон, наклонившись к Ирине, которая притопывала, подняв плечи, засунув руки в карманы, и разглядывала следы своих ног на снегу.
- На, - протянула она торбочку мужу.
- Нет, вон открытый подъезд, давай предупредим, что через пять минут вернемся, и чухнем туда?
Ирина пожала плечами, ей хотелось в тепло, спрятаться куда-то от ветра, от всех этих проблем, от нормированной продажи продуктов, роста цен, дефицитов, детских болезней и вечной усталости. Хотелось куда-то назад, в своё детство, где было тепло и беззаботно, где были пионерские лагеря, а в магазине всегда продавалось молоко - или разливное, или в треугольных пакетах, а также мороженое на палочке 'Каштан' по двадцать восемь копеек, по двадцать две 'Киевское', тоже в шоколаде, по девятнадцать в вафельном стаканчике, а по девять фруктовое, которое, растаяв, превращалось в лужицу прозрачной розовой жидкости с маленькими клубничными косточками. Нет, о мороженом не надо, зубы и так щелкают, еще и голова болит. Хоть бы не заболеть, лекарств-то днем с огнем, еле для Маши находятся через знакомых втридорога:
- Ир, ты будто спишь на ногах, я уже предупредил бабулю, пойдем, спрячемся в подъезде, глотнем 'по маленькой' - Антон засмеялся, но Ирина шла, как во сне.
И темная в шесть утра зимняя улица, и этот чужой дом казались ей дурным сном, от которого можно избавиться, только проснувшись. Она хорошо сознавала, что все это ей снится, и что нужно только произнести какое-то слово, какой-то пароль, и все пропадет, а потом она просто скажет - 'Куда ночь, туда и сон!'

- Держись за батарею, она, как ни странно, теплая. И как не размерзлась при незакрытых дверях? Давай уже термос!
Ирина протянула Антону торбочку, но та соскользнула с вязаной рукавицы и, приглушенно звякнув, упала на бетонный пол. В полутьме они увидели, как из-под холмика ткани растекается лужа чая, над которой медленно, как в кино, поднимается пар.
- Ир, ну ты совсем никакая, мало, что мы теперь без чая, так где ж ты сейчас колбу запасную достанешь?!
И тут Ирина, будто проснувшись, подняла глаза на Антона, потом глянула на лужу и вдруг начала топтать сапогами железный саркофаг умершей колбы - одной ногой, потом другой, без слов, гневно, как порой топала, рассердившись, Маша. Антон смотрел на жену молча, потому что такого не видел никогда - обычно у нее был довольно ровный покладистый характер. Вот уж, наверное, накипело.
Закончив свой молчаливый танец, Ирина повернулась лицом к высоко подвешенной на крюках чугунной батарее, вцепилась в нее обеими руками, прижалась к теплому металлу лбом и завыла...


***
- Добрый день! Я могу услышать Ирину?
- Это я, а кто говорит?
- Поздравляю с днем рождения Маши! Шесть лет - солидный возраст!
- Спасибо. А кто это? Я что-то не узнала.
- Это Светлана. Ты когда-то мне свой телефон записала на обертке от печенья!
- Ну: ну, ты даёшь! Да разве ж можно так исчезать?! То на год, то еще на пять! Светланка, я так рада тебя опять слышать! Малая прошлый раз выдернула провод из розетки, а ты не перезвонила больше. А ну говори бегом номер! Вот уж странная женщина!
Прижав плечом трубку к уху, Ирина потянулась к записной книжке, взяла карандаш, а сама подумала, что и правда, странная эта Светлана - если не хочет общаться, то зачем звонит, а если хочет, то почему звонит так редко? Хотя, когда-то пережитое вместе осталось в памяти на всю жизнь, и каждый год в эти дни оно прокручивается черно-белым роликом, наверное, у каждой из участниц событий. Хотя и разного другого случилось за эти годы немало.
- Записываю! Теперь не убежишь! Надо бы встретиться, познакомить малых.
- Хорошо, увидимся! - ответила Светлана и продиктовала номер, - У вас, наверное, опять гости? Я мешаю?
- Да нет, сидим по-семейному, нас трое да кума с сыночком. У него завтра день рождения, как и у твоей Олеси. Дети бесятся, а мы уже так, по-стариковски, телевизор смотрим, - засмеялась Ирина, - Давай встретимся? Приезжайте к нам, а: Как у тебя график? Работаешь? Чем ты вообще занимаешься?
- Да: работаю, - как-то неконкретно ответила Светлана, и Ирина снова ощутила неуверенность в ее голосе.
В дверь позвонили, Маша сообщила, что пришла почтальон с телеграммой. Следом за ней появились соседи - Татьяна с Геннадием, тоже поздравить, и Ирине пришлось распрощаться со Светланой.
- Светланка, я тебе перезвоню, поговорим дольше, видишь, какой день - одна суета, но теперь уж не спрячешься! Я тебя найду! Обнимаю! Целуй малую!


***
- Антон! Это не дело! Пить может каждый, у кого хватит здоровья и денег. Но это не решает проблемы! Куда ты катишься?
- Ира, отстань. Ты не поймешь. Все, что я делал столько лет - коту под хвост. То сократили штат, то расформировали отдел, то не платили полгода. Такое унижение: Люди - кандидаты наук, что там кандидаты! Профессорам не на что прокормиться. Никому не нужна наука, никому не нужны производственники. Люди живут только тем, что тянут мешки из Польши, Турции, Эмиратов и перепродают чужое на базарах. Я не для этого учился! - стукнул он кулаком по столу, а потом, будто сам испугался этого ночного грохота, оперся локтями о стол, взял тяжелую голову в руки и замер.
- Иди, Антоша, спать. Будем утром думать, что делать.
- Думай-думай. Ты ж умная! А я у тебя дурачок, такая себе бестолочь с ученой степенью:
- Знаешь что, мой дорогой?! - гневно повернулась к кухне Ирина, уже направившись было к ванной, - Я тоже когда-то мечтала детей учить, или переводчиком работать, по разным странам ездить, а сижу и ковыряюсь в чужих бумагах и цифрах с утра до ночи, чему-то новому учусь, и график у меня ненормированный, потому что там деньги платят каждый месяц, а есть мы еще не разучились! А почему мне не пришла мысль запить с горя, когда зарплата была двадцать пять долларов в месяц, да плюс еще пять за классное руководство, а ответственности и мороки море?! Кто первым продал за деньги свои мечты, потому что надо было что-то есть?
- А как же! Я так и знал, что ты меня куском хлеба будешь попрекать! Бизнесменша!
- Я не бизнесменша! Я - мать! Конечно, можно сидеть перед стаканом и рассусоливать о призвании и о мечтах, о стране, которая нас предала, когда построенная ею колея уперлась в никуда, можно мечтать податься в подданные к Британской королеве, или пойти в какую-то новую религию и заняться медитациями. Но детям не объяснишь, что вместо ужина лучше представить себе курицу! Нужно поднять задницу и что-то делать, Антон! - она стукнула ладонью по двери и сама испугалась своего тона.
Антон поднял голову и молча смотрел на жену, и узнавая, и не узнавая ее в этой решительности.
- Ты ж не такой был, я ж тебя не первый год знаю, ну, трудно, мутно всё, не видно дороги, но надо идти, что-то делать, чтобы не лежать в болоте, и чтобы не шли по тебе. В такие времена нет плохой работы. Или работа есть, и это хорошо, или ее нет! Думала, завтра поговорим, но уж, извини, вырвалось, - Ирина подошла, положила руку мужу на плечо, постояла так минуту, он не пошевелился, поцеловала его по-матерински в макушку и пошла в ванную стирать Машины колготки, которые два дня кисли в тазу.


Утром Ирина собрала Машу и отправилась с ней привычным маршрутом к куме, а дальше двумя троллейбусами на работу - Антон сделал вид, что спит. После увольнения у него было много времени на раздумья о жизни, да мало было толку.
- Ир, я не знаю, что из этого выйдет, - сказал он вечером жене, глядя куда-то за окно, - Я договорился с Петровичем - он стоит на Республиканском стадионе на базаре, говорил, кто-то там уволился, и хозяин ищет продавца. Ездить по миру с мешками я не хочу, может, и так что заработаю, попробую. Они будут привозить джинсы, куртки, а мы с Петровичем будем продавать: Вот уж не думал, что для этого учился. Да там таких, говорят, много, - не ожидая ответа, он взял сигареты и пошел в коридор к лифту курить.
- Ну, хоть так, всё ж при деле, - вздохнула вслед Ирина.


***
- Вон, смотри, Маша, мама идет от троллейбуса, - говорит Наталья, и Маша соскакивает с качелей на площадке возле дома, мигом перелазит через заборчик, чтоб не бежать к выходу, и летит, раскинув руки:
- Мааааа!
Ирина ставит на траву возле тропинки полную сумку, обнимает дочку, Маша щебечет новости дня, подходят и здороваются Наталья с Николкой и Катей, и вся компания возвращается на площадку.
- Вкусненького принесла? - спрашивает Маша, а Николка и Катя исподтишка поглядывают на пузатую сумку, занявшую место на лавочке.
- Да по дороге заяц какой-то пакет вам передал, но велел на улице в грязные руки не давать, - улыбается Ирина, - А вы давно гуляете? - поворачивается она к Наталье.
- Да давненько, а за Катей всё не идут, - смотрит на часы Наталья, - может, домой поднимемся, разберемся с покупками?
- Домой! Домой! - выкрикивают дети и прыгают возле лавочки, на которую рядом с сумкой уселась уставшая Ирина, Николка тоже подпрыгивает, но на одной ноге и держась за заборчик.
- Ну, пойдемте, - соглашается она, и вся команда направляется к подъезду, набивается в лифт и едет вверх.
В лифте темно. Там было темно всегда, по крайней мере, на памяти детей. И надо успеть нажать нужную кнопку до того, как закроются двери, или точно знать на ощупь, где она - кнопка твоего этажа.

Пока дети пьют чай с маковым рулетом 'от зайчика', женщины разбирают продукты из сумки. Набор скромный, но, добавив умелые руки и фантазию, можно что-то приготовить и растянуть меню на несколько дней.
- Господи! А гречка откуда?! - удивляется Наталья.
- Коллега приехала из Москвы, добрая женщина, принимала заказы. Наши просили растворимого кофе, а я подумала - да черт с ним, вот если бы гречки привезла.
- Скажи, Ириша, какие дела - где-то же она растет, может, и у нас тут, а купить нельзя? А там лучше с продуктами, говорят?
- Ну, конечно. То ж столица. Правда, и мы не село, когда-то не задумывались о разнице. При новой работе у меня с деньгами стало лучше, так Антон без зарплаты сидел, но что деньги, если ничего не купить?
- Ой, а мне сегодня одна бабушка на площадке рассказывала, что выстояла страшную очередь за курицей, зато внук на три дня обеспечен шикарным меню: шейка куриная фаршированная гречкой, котлетки из куриной грудинки, варенички из перемолотых потрошков и шкурки, да еще супчик с крылышками и ножками!
- Бабушка, наверное, еврейская? - улыбается Ирина.
- Да. А ты откуда знаешь? - удивляется кума.
- Так кто ж еще умеет так баловать и кормить своих внуков, как не еврейские бабушки?! - поднимает руки к небу Ирина, - Внуки - это же их самый дорогой капитал!
Женщины улыбаются, прекрасно понимая, что для них собственные малыши тоже самое дорогое, как бы трудно не было. Всё пройдет, а дети - святое.

Ой, Наташ, забыла с тобой посоветоваться! Помнишь, как-то мне подкинули работу из клиники - переводить инструкции к лекарствам с французского? Ну, полная коробка была упаковок с таблетками, 'платили' теми же таблетками и разовыми шприцами - гуманитарная помощь чернобыльцам от французских пожарников, помнишь?
- Да, было такое, и нам перепало, помню. Так что?
- Ну, сегодня позвонили мне на работу из той больницы, говорят, через два дня снова приедут, просили помочь с переводом. Но уже не с лекарствами, а надо с ними два дня поездить по области, помочь развезти одежду, продукты, лекарства по сельским школам и больницам там же, сама знаешь, еще хуже, чем тут.
- Ну, а ты же что?
- Да я бы с радостью, но во-первых, надо с работы отпрашиваться, а во-вторых - инструкции ночами со словарем переводить, это одно, а с людьми - я и не знаю: Это ж у меня второй язык и не в ходу, смогу ли, сколько уже лет после института?
- Да соглашайся, если отпустят! Что ты, как белка в колесе, всё одно и то же, бегом и бегом, хоть на новых людей посмотришь, пообщаешься, расскажешь потом мне, какие они - живые французы, - обняла Ирину Наталья, - Мне бы хоть издали дали не тех людей поглядеть - едут кто знает, откуда, везут, что собрали: Надо им наше горе? Соглашайся и не думай! Где не сможешь по-французски, то по-английски выкрутишься!

- Мама! Мама! Смотри, что мы нарисовали! - Маша протягивает матери лоскут белой ткани размером с альбомный листок, а на нем акварелью нарисована ваза с цветами.
- Ой, как красиво! Кто ж это тебя научил?!
- Это тетя Наташа! Мы все рисовали цветы, а она нам помогала. Она знаешь, как умеет! - и Маша убегает, а через минуту возвращается и выкладывает на клеенке кухонного стола рисунки Николки и Кати и два уверенно сделанных по влажной ткани натюрморта 'от воспитательницы'.
- Ничего себе! Наталка, так ты у нас талант?! Ты где-то училась или самородок? - не скрывает удивления Ирина.
- Да нет, я только мечтала учиться. Так, сама рисую иногда, как рука поведет. Простыня совсем протерлась, так я пошила из нее наволочку, а остатки порезала на кусочки, вот развлекались с детьми рисованием, надо ж их чем-то занять, - смутилась от позвал женщина.

Через два дня под вечер Наталье позвонила взволнованная Ирина и быстро-быстро выдала кучу информации:
- Наталочка, выручай! Мы только вернулись в город, люди третий день в дороге, ехали почти без остановок, меняли друг друга за рулем, спали на тюках с одеждой, а с утра я с ними по селам езжу. Нас там в школе покормили обедом, а тут они, оказывается, ни с кем не договорились о ночлеге. Так разбираем по домам к себе, пусть уж простят наш комфорт, но хоть помоются. Мы с Антоном берем одну супружескую пару во вторую комнату, еще у двоих мужчин есть тут знакомые, а один 'ничейный' остался, не в больнице же ему ночевать? Не возьмешь на одну ночь к себе? Чудный дяденька, приличный, немолодой, в очках, уставший такой, что приставать не будет, - хихикнула Ирина, - А я за Машей заеду, его привезу, а утром наоборот - поменяю его на Машу, а?
Наталья оторопела от такой неожиданности, оглянулась вокруг по квартире, увидела себя в зеркале шкафа - только от плиты, в фартуке и с волосами, сколотыми на затылке, а на полочке серванта - фото возле фонтана на Крещатике, последнее фото всей семьей. Она молчала.
- Кумочка! Не молчи, говори уже что-то, если нет, то буду звонить еще кому-то, может, мои соседи его примут. Но ты ж сама говорила 'хоть бы издалека на них поглядеть' - а тут тебе живой француз в дом, а ты сопротивляешься! А?
- Ну, давай, - выдохнула Наталья и поправила прядь волос со лба.
 
Рейтинг@Mail.ru Rambler's Top100 Rambler's Top100   Poetical world of Terenty
 


Возможности аппаратной косметологии | Надежные аккумуляторы от ведущих производителей | Химический пилинг для увядающей кожи